Шрифт:
димым до Версаля... Его делом займется Военный трибунал».
И уверенным тоном, с апломбом господина вполне осведом
ленного, господина, находящегося в самых близких отношениях
с высшими правительственными сановниками, Эредиа рассказы
вает нам об отъезде генерала Буланже и приоткрывает завесу
над всем происшедшим.
К Буланже был приставлен агент, который за ним шпионил.
Однажды он сказал этому агенту: «Сколько вы получаете в
месяц за то, чтоб за мною следить?» — «Пятьсот франков». —
«Ладно, я вам дам тысячу, если вы согласитесь доносить мне
обо всем, что говорится на мой счет в правительстве».
В то время Галиффе предложили пост военного министра,
и он согласился, — с условием, что Буланже предстанет перед
Военным трибуналом и, в случае вынесения обвинительного
приговора, будет расстрелян! Но Фрейсине сунул свой нос в это
дело, заявил, что уйдет в отставку, и комбинация провалилась.
Именно тогда пройдоха Констан возымел идею передать через
агента, подкупленного Буланже, весть, что Галиффе назначен
военным министром и что он предаст генерала Буланже Воен
ному трибуналу... В тот же вечер Буланже убрался, предупре
див только г-жу Боннемен, которую он увез с собой.
Вот какое словцо приписывают сейчас Рошфору: «Хватит с
меня республиканцев, я хочу окончить свои дни при тиране, —
по своему выбору». <...>
Понедельник, 1 июля.
Читаю «Ученика» Бурже *, и мне кажется, что это — неиз
данный роман юного Бальзака, вновь найденный Лованжулем.
О, несчастный! Он насквозь пропитан духом романиста
1830 года! Чего стоит, например, его манера представлять чита
телю людей и жилища! Чего стоит его старомодное построение
фразы! Хорош, нечего сказать, этот незатейливый и запоздалый
подражатель Бальзаку!.. Да здесь он так же обезьянничает, как
на заре своей литературной деятельности, когда он, по примеру
Бальзака, принялся пить черный кофе, полагая, что заполучит
некую толику его таланта, если будет поглощать такое же ко
личество чашек. < . . . >
476
Среда, 3 июля.
Сегодня заходил Октав Мирбо. Разговорились с ним о Ро
дене. Мирбо с вдохновенной горячностью отзывается о его вы
ставке, об этих двух старухах в пещере, женщинах с иссохшей
грудью, как бы лишенных пола, которые, кажется, называются
«Иссякшие источники». По этому поводу Мирбо рассказы
вает, что однажды он застал Родена, лепящего с натуры вели
колепную статую восьмидесятидвухлетней старухи, статую еще
более прекрасную, чем «Иссякшие источники»; несколько дней
спустя, когда Мирбо спросил скульптора, как подвигается дело
с его глиной, Роден ответил, что он ее разбил... Но он испыты
вал угрызения совести, уничтожив произведение, расхваленное
Мирбо, и вылепил этих, выставленных сейчас старух. <...>
Понедельник, 8 июля.
< . . . > Во время болезни мысль не движется вперед, замыслы
не возникают более, и внезапно рождается равнодушие ко всему,
чем ты страстно увлекался всю жизнь: к твоей работе, твоим
книгам, твоим безделушкам.
Четверг, 11 июля.
<...> Выставка Родена и Моне. Роден — человек дарови
тый, чувственный ваятель сладострастных изгибов человече
ского тела, но он допускает ошибки в пропорциях и почти всегда
небрежен в лепке конечностей. Среди этого повального импрес
сионизма, когда вся живопись превратилась в эскизы, Роден
первый создаст себе имя и славу в эскизной скульптуре.
Что касается Моне, то мое восприятие не приспособлено к
таким пейзажам — они кажутся мне иногда картинами, сделан
ными наспех и кое-как, и я по-прежнему остаюсь сторонником
манеры Руссо и Дюпре. Несколько морских пейзажей, — но это
неумелый Йонкинд.
Пятница, 12 июля.
Юбилейная выставка в честь столетия 1789 года. Не знаю,
зависит ли это от освещения, более приспособленного для вы