лами, после второй или третьей становились в его глазах хуже

дьяволов, вследствие чего он был совершенно беспощаден к

своим современникам.

Переписка Бальзака не для печати отчасти и из-за намеков

на всякие нежности и ласки, из-за любовных воспоминаний о

происходившем между г-жой Ганской и им; ибо Бальзак не

был целомудренным аскетом, как обычно думают... И по поводу

г-жи Ганской и ее связи с Бальзаком Лованжуль рассказывает

мне один забавный эпизод: как-то раз г-жа Ганская оставила

случайно на виду любовное письмо Бальзака, и оно попало в

руки ее мужа, который был тогда еще жив. Бальзак, предупреж

денный своей возлюбленной, послал мужу потешное, ловко со

ставленное письмо, где он объясняет г-ну Ганскому, что по

бился об заклад с его женой и должен был написать ей страст

ное письмо наподобие адресованного г-же *** в каком-то романе,

что это было просто пари.

Что касается брака с писателем, то этот брак, к которому

великосветская русская дама вообще была мало расположена,

оказался сперва неизбежным из-за беременности г-жи Ганской,

но на четвертом месяце у нее случился выкидыш, и после этого

она снова стала испытывать колебания, преодолеть которые

Бальзаку удалось лишь с величайшим трудом. <...>

469

Воскресенье, 5 мая.

Хороши наши молодые, нечего сказать! Они целиком погло

щены словесной битвой и нисколько не подозревают, что в на

стоящее время в литературе дело идет совсем о другом — о пол

ном обновлении формы творений, порожденных воображением,

о какой-то иной форме, не похожей на роман, ибо это — форма

старая, приевшаяся, стоптанная. <...>

Понедельник, 6 мая.

Я все размышлял, пока грохотала пушка в честь годовщины

1789 года *, — размышлял о том, какую превосходную статью

можно было бы написать о величии нынешней Франции, не будь

этой революции 89 года, и побед Наполеона I, и политики Напо

леона III, чреватой революциями. О, господи! Выть может,

Францией правил бы какой-нибудь слабоумный Бурбон, пото

мок старой монархической династии, совершенно выродив

шейся; но разве его правление так уж отличалось бы от правле

ния какого-нибудь Карно, избранного единогласно за ничтоже

ство личности?

Возвращаюсь пешком с Амстердамской улицы в Отейль,

пробираясь сквозь толпу.

Сиреневое небо в отсветах иллюминации, словно отражающее

огромный пожар, беспрерывный шум шагов, подобный жур

чанью талых вод, толпа черная с рыжеватым оттенком, — это та

чернота жженой бумаги, которая так характерна для современ

ных толп; какое-то упоенье на лицах женщин, у многих из них

волнение подействовало на мочевой пузырь, и они создают оче

реди у общественных уборных; площадь Согласия вся залита

белым светом, и обелиск кажется розоватым шербетом в шам

панском; Эйфелева башня похожа на маяк, оставленный на

земле исчезнувшим поколением, предками десятого колена.

Понедельник, 13 мая.

«Революционные мысли консерватора» — вот заглавие книги,

которую я стал бы писать, если бы ослеп, а боязнь потерять

зрение преследует меня неотступно. Это был бы ряд глав о боге,

о государственном управлении, о мозге, о мозговом веществе

и т. д.

Вторник, 14 мая.

Весь день мой изумленный взор тешится красками неведо

мых пионов, которые еще не цвели у меня; весь день смотрю на

470

них, смотрю на их окраску розовато-телесного оттенка, создаю

щего впечатление женской кожи — кожи, никогда не видевшей

дневного света. < . . . >

О! Если б такому человеку, как я, удалось встретить образо

ванного японца, который сообщил бы мне кое-какие сведения,

переводил бы там и сям строку-другую из книг с репродук

циями и, главное, кричал бы мне «Осторожно!», когда я вступал

бы на неверный путь,— какую бы книгу я написал о четырех