столько замыслов, а он занимается третьим изданием типа, уже

и так более чем достаточно показанного публике в первые два

раза. Вторая книга — о Страдании *, и это будет, конечно, пре

красная, возвышенная книга обо всем том ужасном, что может

обнимать собою ее заглавие, ибо, как я уже говорил Доде, в нее

будет вложено то, что пережил и перечувствовал, слишком

перечувствовал он сам.

Заметив, что я огорчен его новым возвращением к «Тарта-

рену», он, обезоруживающе глядя на меня, сказал: «Видите ли,

дорогой мой Гонкур, бывают дни, когда я целиком погружен в

свою книгу «Страдание», ведь я уже пять лет работаю над ней...

Но иногда мои страдания столь неистовы, что описывать их

было бы почти кощунством... И тогда я стараюсь поработать над

тем, что повеселее, позабавиться собственной иронией над Тар-

тареном.

Суббота, 22 июня.

Вот что вызывает у меня досаду: мое воображение и моя

литературная изобретательность не ослабели, но у меня нет

больше сил для долгой работы, физических сил, необходимых

для написания книги. <...>

474

Среда, 26 июня.

Я, всегда работавший для бессмертия, для будущих поко

лений, для потомства, по ходячему глупому выражению, — я

размышлял, ворочаясь во время дневного отдыха в постели,

будет ли литература, от Гомера до меня, привлекать умы через

десять, двадцать, сто тысяч лет... И я посмеялся над собствен

ной глупостью, представив себе, сколькими удовольствиями и

радостями бытия я пожертвовал, без ручательства, что сохра

нюсь в памяти людской, по крайней мере, сто тысяч лет. < . . >

Четверг, 27 июня.

< . . . > Романы, какими их делают лучшие писатели и по

новейшим рецептам, кажутся мне теперь произведениями по

истине ребяческими. — Думаю, меня не упрекнут в том, что я

сужу так о романах моих собратьев, потому что сам их более не

пишу. Да, повторяю, в этом году лишь одна книга доставила

мне удовольствие, немного меня, как любят говорить в письмах,

растрогала: это «Переписка» Флобера. Но романы Мопассана

и Бурже — о ля, ля!.. И потом надо сказать прямо: теперешние

писатели привыкли строчить наспех, по роману в год, и подби

рая крохи последнего убийства, последнего прелюбодеяния,

последнего характерного события, вперемешку с послеобеден

ными сплетнями, услышанными от людей большого света; эти

господа не в состоянии захватить читателя таким сюжетом, как

жизнеописание какой-нибудь «Рене Мопрен» — образа, воз

никшего из заметок, сделанных за двадцать лет непрерывного

общения; как жизнеописание какой-нибудь «Жермини Ла-

серте» — образа, рисованного с натуры, день за днем, трево

жившего и возбуждавшего любопытство наблюдателей целых

четырнадцать лет.

Воскресенье, 30 июня.

Эредиа рассказывает, что Галиффе неистовствует против

Рошфора; * Галиффе, показавший себя столь бессердечным и

приказавший расстрелять столько людей, — взбешен тем, что

спас его! Когда Рошфора арестовали в Монтрету, он весь был

покрыт плевками и нечистотами. И Галиффе признается, что,

увидев его в таком положении, он сказал на ухо генералу X***,

который должен был препроводить Рошфора в Версаль: «По

пути он наверняка вынет носовой платок, чтобы обтереть лицо...

Сочтите этот жест за попытку к бегству и пустите ему пулю

в лоб!»

В тот момент, когда он говорил это, Рошфор повернул к нему

475

голову и взглянул на него — по выражению генерала — глазами

собаки, чующей, что ее хотят утопить. Этот взгляд нечаянно про

будил в генерале сострадание; кроме того, в отношениях этих

двух мужчин была замешана женщина, и Галиффе опасался,

что в его поступке увидят личную месть. Он вновь подозвал ге

нерала X*** и сказал ему: «Решено, доведите его целым и невре