или пяти замечательных художниках конца XVIII и начала

XIX века! Не документальную книгу, вроде той, что я написал

о французских художниках XVIII столетия, но книгу гипноти

ческую, с поэтическими воспарениями мысли и, быть может,

сомнамбулическим ясновидением.

Среда, 15 мая.

Две сестры, две девочки (так говорилось в их письме) по

просили на днях разрешения повидать автора «Братьев Зем-

ганно». Сегодня они пришли — девушки из мелкобуржуазной

семьи, одетые в черные шерстяные платья, в шелковых перчат

ках с потертыми кончиками пальцев... В конце беседы более

храбрая спросила меня, на каком кладбище погребен мой брат.

Я был глубоко взволнован таким трогательным обращением ко

мне на прощание.

Любопытно, что хотя меня отвергают, ненавидят, оскор

бляют, — все же есть люди, восхищенные моим творчеством;

главным образом, это женщины из народа; в наше время, когда

нет больше религии, я, по-видимому, занимаю в их воображении

место старика священника, к которому, как и должно, питают

религиозное почтение с оттенком обожания! <...>

Суббота, 18 мая.

Общий вид Выставки при взгляде на нее с Трокадеро. Эйфе-

лева башня, разные экзотические сооружения — все это ка

жется порождением мечты. В этой выставке есть что-то нена

стоящее, словно разыгрывается спектакль среди бутафорского

реквизита восточной пьесы... Затем она, в сущности, слишком

велика, слишком обширна, — тут всего слишком много, и внима

ние рассеивается, не задерживаясь ни на чем. Более подходя

щим был размер Выставки 1878 года.

С Мане, чьи приемы заимствованы у Гойи, с Мане и его

последователями умерла живопись маслом, то есть та благо

уханная, прелестная своей незамутненной прозрачностью жи¬

вопись, образец которой — женщина в соломенной шляпке Ру-

471

бенса. Нынешняя живопись — матовая, тусклая, густая, похо

жая на живопись темперой. И все пишут так, начиная с Рафа-

элли и кончая последним мазилкой-импрессионистом! <...>

Понедельник, 27 мая.

<...> Есть ли среди нас такой литератор, который, расспра

шивая врача о своей смертельной болезни, не был бы весь по

глощен его словами, а оставался бы романистом, наблюдающим

предсказателя своей судьбы? Быть может, только я один, но и

в себе-то могу ли я быть уверен?

Понедельник, 3 июня.

Да, это определенно так: никакой роман, и в частности

«Сильна как смерть» *, теперь меня уже не привлекает. Мне

нравятся теперь только книги, содержащие отрывки действи

тельно прожитой жизни, где автор не заботится о развязке, не

подлаживается ко вкусам глупого читателя и рыночному

спросу... Нет, меня занимает теперь лишь снятие покровов с

души существа подлинного, а не химерического, каким всегда

является герой романа — смесь лжи и условности.

Суббота, 8 июня.

Предо мной, в эту грозовую жару, — тарелка земляники. Ря

дом с ней, во флаконе из горного хрусталя, — бутон розы сорта

«Ричардсон», желтый с белой закраинкой. Наверху меня ожи

дает стакан с водкой Мартеля и постель в затемненной комнате,

приготовленная для легкого полуденного отдыха и недолгого

дремотного забытья. И в душе у меня — невыразимое презрение

к стремительно катящемуся за окном потоку фиакров, омнибу

сов, фургонов, трамваев, вагонов, везущих людей на Выставку.

Очнувшись от оцепенения в полутемной комнате, где проса

чивающийся свет создает в зеркале напротив моей кровати

нечто вроде погруженного во тьму аквариума, я, в первую ми

нуту, кажусь себе самоубийцей на дне черной реки, с сине-зе

леными отблесками угасающего дня на слое водяных лилий.

Если бы я был журналистом — вот какую статью я бы на