шедших дней.

Затем Анри де Ренье прочитал изящный литературный от

рывок.

За Анри де Ренье — Золя; он честно признается, что в

своем творчестве кое-чем обязан мне; и в связи с романом

«Рим», который он готовится написать, не забывает упомянуть

о «Госпоже Жервезе».

После Золя произносит речь Доде, — это речь самого близ

кого друга, выражающая самую нежную привязанность.

«...Здесь пили за знаменитого человека, Гонкура — романи-

608

ста, историка, драматурга, знатока искусства. Я хотел бы под

нять бокал за своего друга, верного и нежного товарища, с ко

торым мне было легче всего в самые тяжелые минуты жиз

ни. Выпить за Гонкура-человека, которого знают далеко не

все, сердечного и доброго, снисходительного и простодушного

Гонкура, — простодушного, но обладающего острым взгля

дом, — неспособного питать низкие мысли или лгать даже во

гневе».

И Доде заканчивает следующей фразой: «За писателя, кото

рый после Жан-Жака Руссо, более страстно, чем кто-либо дру

гой, любил и искал правду!»

Я встаю и произношу несколько слов:

«Господа и дорогие собратья по искусству и литературе.

Я не умею связать и десятка слов перед десятью собрав

шимися... Вас же намного больше, господа!.. Я могу лишь

кратко поблагодарить за вашу сердечную симпатию и сказать,

что этот вечер, которым я обязан вам, вознаграждает меня за

многие невзгоды и страдания, испытанные мною на моем ли

тературном пути.

Еще раз благодарю».

Поднялись наверх выпить кофе и ликеру; пошли объятия,

я смутно узнавал людей, имена и лица которых забыл, мне

представляли итальянцев, русских, японцев; я выслушал сето

вания скульптора Родена, он жаловался на усталость и говорил,

что нуждается в отдыхе, Альбер Kappe просил о встрече для

разговора по поводу «Манетты Саломон», Гангль, сын Лажье,

благодарил за несколько строчек о его матери в моем «Днев

нике», Антуан прошептал на ухо, что придет рассказать мне

что-то неслыханное из закулисной жизни театров Водевиль и

Жимназ. А этот великий чудак Дарзан, который посвятил мне

целый том * и так и не дал ни одного экземпляра, поцеловал

мне руку.

Среди всего этого мне казалось, что я вижу, как в зеркале,

глупо-блаженное выражение своего лица, какое, наверно, бы

вает в состоянии буддийской нирваны.

Часы пробили одиннадцать. Я чувствовал, что умираю от

голода, так как совершенно ничего не ел. Я знал, что братья

Доде должны ужинать с Барресом и юной четой Гюго, но бо

ялся, что вид моей старческой физиономии навеет холод на эту

кипучую молодежь. Кроме того, я надеялся, что найду дома

остаток шоколада, так как распорядился, чтобы женщины, ожи

дая меня, приготовили себе шоколад; прихожу — нет ни шоко

лада, ни пирога, все съедено.

39

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

609

Я вернулся с великолепной корзиной цветов в руках — она

стояла передо мной во время банкета, и в волнении я как сле

дует не рассмотрел ее, ознакомившись только с запиской: кор

зину прислала г-жа Мирбо. Дома, потрогав и разглядев нако

нец ее содержимое, я уразумел, что это — груда букетиков,

предназначенных для украшения петлиц членов комитета... Как

глупо, как глупо!

Понедельник, 25 марта.

Опять инфлуэнца. С головной болью, утомленный этой свое

образной болезнью, я должен запастись мужеством, чтобы ра

ботать с Хаяси всю вторую половину дня, преодолевая вместе

с ним трудности перевода японских предисловий Хокусаи *, так

тяжело поддающихся переложению на наш язык.

Ох, какие муки мы испытываем, рождая этот перевод; на

желтом лбу Хаяси набухают жилы, он читает текст и, останав

ливаясь, чтобы перейти на французский язык, всякий раз перед

этим хмыкает; забавно выглядит его сморщенное от напряже

ния лицо на фоне белой двери, к которой прибиты маленькие,