полеона, оказали этому великому деятелю самую скверную

услугу.

Среда, 24 июля.

В моем возрасте испытываешь немалое облегчение, когда

книга твоя почти написана и, на худой конец, ее смогут издать

после твоей смерти. Вот уже мой «Хокусаи» сбит, разделен на

главы, ждет, чтобы пронумеровали его страницы, и нуждается

лишь в кое-каких дополнениях, для чего мне придется загля

нуть в парижские художественные коллекции. <...>

Пятница, 2 августа.

Я в самом деле покушаюсь написать мстительное преди

словие к последнему тому моего «Дневника». <...>

Среда, 7 августа.

Эта слава, перед которой молодое поколение ползает на

четвереньках, эта слава, созданная одним лишь «Послеполу

денным отдыхом фавна» *, смысл которого по прошествии два

дцати лет все еще не установлен толкователями и тщательно

сохраняем в тайне автором, хитрейшим сфинксом, — не являет

ся ли она слишком затянувшейся мистификацией?.. О, эта эпоха

безумного восторга перед Малларме, Вилье де Лиль-Аданом,

«великими людьми» современной молодежи!

Пятница, 9 августа.

После завтрака — музыка. «Санктус» Бетховена, исполняе

мый хриплым контральто г-жи Дардуаз, вызывает у меня

нервную взволнованность и слезы на глазах. Эти церковные

гимны колышут во мне всю скорбь прошлого; и я, скептик, че

ловек неверующий, которого не смогло бы пронять красноре

чие церковной кафедры, чувствую, что мог бы обратиться под

влиянием церковного пения или берущей в нем начало музыки.

614

Вторник, 20 августа.

Весь вечер провел за чтением Деборд-Вальмор, настоящей

поэтессы, у которой в стихах очень часто чувствуешь высокий

и полнозвучный язык прозаика, а не пустое мурлыканье зау

рядных, а порой и незаурядных поэтов.

Понедельник, 26 августа.

<...> Сегодня читаю отрывки из «Дневника» супругам

Доде; вспоминая один из вечеров у них, я в весьма деликатной

форме передаю порожденные их болезненной психикой недоб

рые мысли о друзьях и обо мне, в частности, — и чувствую, что

г-жа Доде слегка раздражена. Я вынужден сказать ей: «Разве

нас не связывает дружба, совершенно необычная для писатель

ского мира, дружба, длящаяся без какого-либо охлаждения вот

уже более двадцати лет, дружба настолько редкостная в этот

век, когда все пожирают друг друга, что она будет интересо

вать наших читателей и через пятьдесят лет? Так разве не ин

тересно отметить тревоги такой вот дружбы, настолько неж

ной, что она не может не переживать нечто подобное тревогам

любви?»

Вторник, 3 сентября.

Возвратившись к себе, нахожу присланную Дельзаном кол

лекцию тщательно подобранных, подклеенных, переплетенных

статей о моем «Дневнике». И вот, прочитав эти, уже позабы

тые мною статьи, я вынужден, к моему большому огорчению,

отказаться от предисловия к девятому тому, в котором речь

должна была идти только о хулящих меня статьях; ибо на са

мом деле у «Дневника» было немало хулителей, но он встретил

зато немало и поклонников.

Суббота, 7 сентября.

Ах, какая легкость мысли у этих критиков, подобных г-ну

Брюнетьеру, который не находит ничего лучшего, как вы

ставить нас на посмешище, назвать японскими романистами,

тогда как все японские романы — это романы приключенческие,

а мы с братом стремились прежде всего убить всякий приклю

ченческий элемент в романе!

Понедельник, 9 сентября.

Я нахожу, что современная литературная молодежь, для

которой характерны презрение к гневному ропоту плоти и культ

615

психиатрии, этой прелестной новинки, запрещающей им вос

певать грубую природу и чувственную любовь, заражена чем-то