ятно поражен, обнаружив там статью Дрюмона, похожую на

его статьи времен нашего душевного согласия, где он присоеди

няет свой голос к тем, кто собирается меня чествовать. Я бла

годарю его за статью запиской, напоминаю, что Доде помнит

о нем, что он тоже должен помнить о Доде после стольких

лет дружбы и жизни бок о бок и что не могут же они так

и умереть в этой стариковской озлобленности, недостойной двух

благородных душ.

Итак, идут часы бесконечно длинного дня, в конце кото

рого предстоит столь волнующее событие, и невозможно по

этому оставаться дома, и хочется выйти и прогуляться, а глаза

ничего не видят и ноги не знают, куда идти.

Нескончаемая очередь и так плохо организованный прием,

что, прождав на лестнице сорок минут, Шолль теряет терпение

и уходит совсем. Наконец, несмотря на все усилия официанта,

который отказывается впустить меня, я смог проскользнуть на

верх, в гостиную, а Доде сразу же отправился вниз, чтобы сесть

за банкетный стол.

Меня встречают горячими, пылкими рукопожатиями, среди

множества рук — рука Лафонтена, он протягивает мне букетик

фиалок, обернутый визитной карточкой его жены, на которой

написано: Анриетта Марешаль, — роль, сыгранная ею в 1865

году *.

Идем к обеду; спускаясь одним из последних, на первом по

вороте лестницы я остановился, пораженный красотой и вели

чественным видом этого высоченного, в два этажа, великолепно

освещенного зала с искусно расставленными столами на три

ста десять кувертов, заполненного веселым шумом рассажи

вающихся гостей.

Слева от меня — Доде, справа — еще не оправившийся от

гриппа министр *, который любезно сообщает, что вчера отка

зался от обеда у президента Республики, желая поберечь себя

для моего банкета.

Переходят к десерту, Франц Журден поднимается и читает

телеграммы из Бельгии, Голландии, от «гонкуровцев» Ита

лии — Камерони и Витторио Пика — и Германии; в числе дру

гих приветствий — две строчки Георга Брандеса: «Сегодня все

скандинавские писатели присоединяются ко мне, когда я вос

клицаю: «Слава писателю-родоначальнику!»

607

И среди этих телеграмм — поздравление от одного цветовода

из Гарлема, который просит разрешения дать мое имя новому

гиацинту.

Еще и еще письма и телеграммы от друзей — французских

писателей, которые не смогли присутствовать на банкете: пись

ма и телеграммы от Сюлли Прюдома, Кларети, Филиппа Жил-

ля, Деруледа, Маргерита, от Анри Лаведана, Терье, Ларумме,

Марселя Прево, Лорана Тайада, Кюреля, Пювис де Шаванна,

от Альфреда Стевенса, Эле, Альфреда Брюно, Галле де Нанси,

Коломбэ, Мевисто.

И вот берет слово министр и произносит речь, каких еще

никогда не произносил министр, награждающий писателя; за

явив, что не желает считаться присутствующим здесь в каче

стве министра, он почти униженно от имени правительства про

сит у меня разрешения вручить награду.

И тут, безотносительно к моей собственной персоне, уме

стно отметить, что доныне представители правительства до

вольно высокомерно вручали ордена писателям и художникам,

а сегодня у них впервые такой вид, будто они гордятся тем, что

вручают орден. <...>

Затем последовал тост Эредиа, чествовавшего мою золотую

свадьбу с литературой.

Затем ожидаемая всеми речь Клемансо, провозгласившего,

что я, рыцарь Марии-Антуанетты, благодаря любви к прекрас

ному, к правде, смог стать апологетом некоей Жермини Ла-

серте, некоей девки Элизы, которые, вероятно, были похожи на

женщин из толпы, сопровождавшей королеву на эшафот.

Вывод, довольно-таки притянутый за волосы, после чересчур

длинной речи, побудившей Доде, у которого начались боли, про

изнести за моей спиной: «Скучная проповедь, скучная пропо

ведь».

Затем совершенно помирившийся со мной Сеар расчувство

вался, припомнив наше литературное сотрудничество давно про