ему мною ужасной жизни, целиком заполненной трудом, я ис

пытываю угрызения совести, меня мучит страшная мысль, что

именно это ускорило его конец.

Но, полностью возложив на меня всю черновую работу по

созданию наших книг, мой брат по-прежнему со страстью тру

дился над стилем; в одном из писем к Золя *, отправленном на

другой день после смерти брата, я рассказал, как увлеченно

он оттачивал форму, чеканил фразы, выбирал слова, снова и

снова принимаясь за написанные вместе куски, которые нас

вначале удовлетворяли, переделывая их часами, по полдня, с

почти гневным упорством, здесь меняя эпитет, там придавая

ритмичность периоду, еще в другом месте перестраивая оборот

речи, — и переутомлял, иссушал свой мозг в поисках этого со

вершенства стиля — столь трудно достижимого, порой просто

невозможного для французского языка, — чтобы выразить со

временные чувства; и после этого каторжного труда долго ле

жал на диване, разбитый, молчаливый, окруженный облаком

дыма от сигары с опиумом.

Никогда он не отдавался этой работе над стилем с большей

яростью, чем в последнем романе, который ему довелось пи

сать, — в «Госпоже Жервезе»; и мне думается, что болезнь, ко

торая его убивала, сообщила ряду мест этого романа некий

восторг религиозного опьянения.

Понедельник, 30 декабря.

<...> Выставка у Бинга. Я не против самой идеи выставки,

но я против этой, сегодняшней выставки.

Как! Стране, у которой была кокетливая мебель XVIII века,

с округлыми формами, предназначенная для неги, угрожает

621

теперь эта грубая и угловатая мебель, которая кажется сделан

ной для недоразвитых людей, живущих в пещерах и в хижинах

на сваях. Неужели Франция приговорена к формам, словно

получившим премию на конкурсе уродства, к дверным и окон

ным проемам, нишам буфетов, заимствующим очертания

у пароходных иллюминаторов, к спинкам диванов, кресел,

стульев, усвоивших грубую прямизну железных листов и оби

тых тканью, на которой птицы цвета гусиного помета летают

на мутно-голубоватом фоне, словно в обмылках; к туалетным

столикам и прочей мебели, родственной тем умывальникам,

какие можно увидеть у зубных врачей, разместившихся вокруг

Морга? Неужели парижанин будет есть в такой столовой, среди

панелей, окрашенных под красное дерево, с позолоченными

арабесками, возле камина, смахивающего на сушилку для

полотенец в общественных банях? Неужели парижанин будет

спать в этой кровати, которая представляет собой матрас, поло

женный на надгробный камень?

В самом деле, не утратим ли мы свое национальное лицо,

не будем ли морально порабощены, не подпадем ли под еще

более тяжкое иго, нежели иго чужеземного завоевания, в наше

время, когда во Франции нет места ни для какой литературы,

кроме московской, скандинавской, итальянской, а может быть,

вскоре еще и португальской; когда во Франции, видимо, нет

места ни для какой другой мебели, кроме англосаксонской или

голлландской?

Нет! Нет! Это будущая меблировка Франции? Нет! Нет!

Выходя с этой выставки, я не мог удержаться и повторял

на улице во весь голос: «Бред... бред уродства», — и какой-то

молодой человек, приблизившись, спросил: «Вы что-то сказали,

сударь?»

ГОД 1 8 9 6

Четверг, 9 января.

Приходил Антуан; он говорит, что в Водевиле явно соби

раются в ближайшее время взяться за постановку «Манетты

Саломон»; потом, пустившись в откровенность, он клянется,

что оба директора только притворяются, будто не ладят друг

с другом, а на самом деле отлично спелись и вместе обделы

вают свои темные делишки, что Режан забрала такую власть

в театре, что ни одна фигурантка не смеет без ее разрешения

даже украсить волосы голубой лентой.

Заметив в одной из разложенных на столе газет объявление