карательный отряд, на штыках у некоторых — кровь. А пока во

двор въезжают два крытых фургона, оттуда выскальзывает

священник, и мы еще долго видим, как движется вдоль длинной

казарменной стены его узкая спина, его зонтик, его плохо слу

шающиеся ноги.

Понедельник, 29 мая.

Читаю расклеенную на всех стенах прокламацию Мак-Ма-

гона — она извещает, что вчера в четыре часа все было кон

чено *.

Сегодня вечером можно снова услышать живой Париж — он

возрождается, это словно рокот отдаленного прибоя; время

больше не роняет час за часом в молчание пустыни.

Вторник, 30 мая.

Иногда раздаются пугающие звуки: рушатся дома, расстре

ливают пленных.

Пятница, 2 июня.

Ко мне явился некий крупный спекулянт, чтобы купить

у меня осколки снарядов. Он только что разом закупил у моего

соседа тысячи килограммов осколков, оптом.

Суббота, 10 июня.

< . . . > Сегодня вечером обедал с Флобером, которого не ви

дел со дня смерти брата. Он приехал в Париж, чтобы разыскать

кое-какие данные для «Искушения святого Антония». Он все

такой же — литератор прежде всего. Весь этот катаклизм

словно бы и не коснулся его, не заставил ни на минуту от

влечься от бесстрастной работы над книгой.

141

Четверг, 15 июня.

Эдуард Лефевр, приехавший в отпуск, с большим разочаро

ванием рассказывал мне о Версале. «Это все та же ложь, — доба

вил он, — что и при Империи или режиме Четвертого сен

тября» *.

Вторник, 20 июня.

Печальная годовщина. Сегодня год, как он умер. Весь день

я занимался тем, что собирал посвященные ему некрологи.

Суббота, 1 июля.

На Северный вокзал прибывают солдаты, бывшие в плену

в Германии. Бледные лица, исхудалые тела тонут в слиш

ком широких шинелях, красное сукно полиняло, серое вы

цвело; и лица и одежда имеют несчастный и жалкий вид. Это

зрелище ежедневно доставляют парижанам поезда из Герма

нии.

Они шагают с палками в руках, согнувшись под тяжестью

котомок из серой парусины. Некоторые в немецких штанах,

у других на голове фуражки вместо кепи, оставшегося на поле

боя. Бедняги! Когда их распускают — отрадно видеть, как они

распрямляют плечи, отрадно слышать, каким бодрым шагом

ступают по парижской мостовой их натруженные ноги.

В Сен-Дени — повсюду немецкие каски; вдоль всей дороги

на Сен-Гратьен на каждом шагу торчат захватчики. То и дело

видишь, как солдаты, одетые в белую парусину, выставляют

напоказ свое дурацкое веселье, конюхи ведут под уздцы коней,

бьющих копытами французскую землю; и везде — в домах, в

садах — звучат голоса победителей. < . . . >

Понедельник, 10 июля.

Отъезд в Бар-на-Сене.

Я это предчувствовал. Теперь пустота беспощадно дает себя

знать. Война, осада, голод, Коммуна — все это жестоко и вла

стно отвлекало меня от моей печали, но только отвлекало, не

более.

6 августа.

Это удивительно: во всех поступках, которые я совершаю

во сне, я по-прежнему неразлучен с братом. Он все время возле

142

меня и наравне со мной участвует во всех событиях моего во

ображаемого существования, словно он еще жив. <...>

Вторник, 15 августа.

Обед у Бребана.

< . . . >

«Да, функции, мы всего лишь функции, — слышится голос

Ренана, — функции, которые мы осуществляем, сами того не

сознавая, почти так же, как мастера гобеленовой мануфактуры,

работающие с изнанки и создающие произведение, которого

сами не видят... Честность, мудрость — что они, что все это зна

чит с точки зрения сверхчеловеческой? Тем не менее будем

честными и разумными. Такова роль, которую дал нам тот, что