воспитала себя сама, — добавляет он, — она росла, как щенок,

которому позволяют бегать по столу; можно сказать, что никто

не учил ее писать».

9 февраля.

Многие коллекционеры любят рисунки в ужасных дешевых

рамках. Многие библиофилы любят книги в ужасных перепле

тах. Я же люблю рисунки в очень хороших рамках из резного

дуба. Я люблю книги в очень дорогих переплетах. Прекрасные

вещи становятся для меня прекрасными только в достойном их

облачении.

Среда, 21 февраля.

Готье рассказал мне о своем разговоре с Анастази. Слепой

художник поведал ему, что наяву он уже не помнит цвета, но

они являются ему в сновидениях. В той вечной ночи, в которую

погружен Анастази, он вспоминает предметы по их очертаниям

и по форме, но он больше не представляет себе их в красках.

Суббота, 2 марта.

Сегодня мы обедали у Флобера — Тео, Тургенев и я.

Тургенев — кроткий великан, любезный варвар с седой ше

велюрой, ниспадающей на глаза, с глубокой складкой, проре

завшей лоб от одного виска до другого, подобно борозде от

плуга; он, с его детской болтовней, с самого начала чарует и,

как выражаются русские, обольщает нас соединением наивности

и лукавства — в этом все обаяние славянской расы, у Турге

нева особенно неотразимое благодаря оригинальности его ума

и обширности его космополитических познаний.

Он рассказывает нам, как после издания «Записок охотника»

ему пришлось месяц просидеть в тюрьме *, причем камерой ему

служил архив полицейского участка, и он мог вволю порыться

в секретных делах. Штрихами художника и романиста он рисует

начальника полиции; однажды, когда Тургенев напоил его

шампанским, тот заявил, взяв писателя за локоть и поднимая

свой бокал: «За Робеспьера!»

После минутной паузы он продолжает: «Будь я человеком

тщеславным, я попросил бы, чтобы на моей могиле написали

151

лишь одно: что моя книга содействовала освобождению крепост

ных. Да, я не стал бы просить ни о чем другом... Император

Александр велел сказать мне, что чтение моей книги было одной

из главных причин *, побудивших его принять решение».

Тео, который поднимался по лестнице, держась рукой за

свое больное сердце, сидит с блуждающими глазами, с лицом

белым, как маска Пьерро, погруженный в себя, немой и глухой,

ест и пьет автоматически, словно бескровная сомнамбула, обе

дающая при лунном свете... В нем уже есть что-то от умираю

щего, который способен немного встрепенуться и уйти от своего

печального и сосредоточенного я, лишь когда при нем читают

стихи и говорят о поэзии.

От Мольера беседа переходит к Аристофану, и Тургенев

шумно высказывает свое восхищение этим отцом смеха, самим

умением вызывать смех, которое он ставит очень высоко и кото

рым, по его мнению, обладают лишь два-три человека в мире.

— Подумайте только, — восклицает он, и видно, что у него

прямо слюнки текут, — если бы удалось наконец найти потерян

ную пьесу Кратина, — ведь эту пьесу ставили выше аристофа-

новских, и греки считали ее шедевром комизма, — пьесу о бу

тылке, созданную старым пьяницей из Афин... Что до меня, то

не знаю, чего бы я только не отдал за нее, право, не знаю,

думаю, что отдал бы решительно все!

Выйдя из-за стола, Тео падает на диван со словами:

— По правде говоря, меня больше ничто не интересует...

Мне кажется, что я уже где-то в прошлом, и хочется говорить

о себе в третьем лице, категориями давно прошедшего времени...

У меня такое чувство, словно я уже умер!

— А у меня, — заявляет Тургенев, — совсем иное чувство.

Знаете, иногда в квартире стоит неуловимый запах мускуса, и

его невозможно изгнать, выветрить... Так вот, я словно чувствую

вокруг себя запах смерти, тления, небытия.

Помолчав, он добавляет:

— Объяснение этому, мне кажется, я нашел в одном обстоя