мой привлекли несколько синеватых царапин на каменной стене.

«Здесь пруссаки, войдя в деревню, поставили к стенке и рас

стреляли одного фабричного рабочего», — объясняет мне мой

товарищ по охоте. В доме, где держат собак, мы встретились

с женой этого рабочего, молодой крестьянкой, которая таскает

за собой четырехлетнюю девочку. Ее позвали, чтобы спросить,

не может ли она нам помочь. Спросили, как ее зовут, — оказа

лось, ее имя Дивин; 1 не правда ли, какая находка для рома

ниста?

28 декабря.

Возвращение в Париж. Печаль при мысли, что я вернусь

к себе, буду чувствовать себя морально обязанным действовать,

что-то делать, снова взяться за свое ремесло, перестать жить

такой жизнью, когда мне даже не приходится заказывать себе

обед, когда я болтаюсь в чужой жизни, без реального сознания

своей собственной.

1 Divine — Божественная ( франц. ) .

10 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

ГОД 1 8 7 2

ПРЕДИСЛОВИЕ

ОТВЕТ ГОСПОДИНУ РЕНАНУ *

Несколько лет тому назад господин Ренан оказал мне честь,

сообщив, что газета «Фигаро» опубликовала подложное письмо,

якобы принадлежащее его перу, но его-де презрение ко всему

печатному столь велико, что он даже не заявил протеста.

Поистине за эти годы господин Ренан сильно изменился.

Вот письмо, напечатанное газетой «Пти Ланьоне» за под

писью автора «Жизни Иисуса» — оно касается давно забытых

бесед 1870 года, которые я привожу в своем «Дневнике»:

«Париж, 26 ноября 1890 года.

Ах, дорогой кузен, вы, как всегда, готовы ринуться в бой за

меня! Наше время — это время лжи, время вздорной болтовни

и лживых сплетен. Все эти россказни господина де Гонкур по

поводу «обедов», историком которых он сделался без всякого

на то права, не имеют ничего общего с истиной. Он многого

не понял и приписывает нам то, что подсказал ему или что смог

воспринять его ум, недоступный каким бы то ни было отвлечен

ным идеям. Что касается меня, то я всячески протестую против

этой удручающей «хроники»...

Мой принцип — не придавать значения назойливой болтовне

глупцов...»

Однако громы и молнии, которые сей достойный господин

метал в своем письме, показались ему недостаточными. Каждый

146

день он давал новое интервью, где с негодованием, возрастав-

шим час от часу, заявлял:

6 декабря в «Пари» — что у меня совершенно отсутствует

способность к восприятию абстрактного.

10 декабря в «Диз-невьем сьекль» — что я утратил нравст

венное чувство.

11 декабря в «Прессе» * — что я неумен, совсем неумен.

Быть может, господин Ренан сказал в своих интервью еще

многое другое, чего мне не довелось прочитать.

И все это — Иисусе милосердный! — за то, что я предал глас

ности общие идеи этого мыслителя, идеи, которые он во все

услышанье развивал у Маньи и в других местах, идеи, легко

угадываемые во всех его книгах, а порой и прямо высказанные

их автором; идеи, за распространение которых — я имею все

основания так полагать — он наверняка поблагодарил бы меня,

не ухватись за них клерикалы, чтобы использовать против него.

Возвратимся на несколько лет назад, к тому времени, что

предшествует полемике, разгоревшейся между мною и госпо

дином Ренаном. Вот что я писал в последнем томе первой серии

моего «Дневника»: *

«Чем ближе узнаешь этого человека (Ренана), тем он ка

жется очаровательнее, проще и сердечнее в своей учтивости.

Физическая непривлекательность сочетается в нем с привлека

тельностью духовной; в этом апостоле сомнения есть некая

возвышенная и умная благожелательность, свойственная жрецам

науки».

Скажите, разве это слова врага, слова писателя, намерен

ного злобно исказить высказывания человека, которые он пере

дает? Согласитесь, что это скорее слова друга этого человека,

друга, который временами — я этого не отрицаю — становится