болезней, в междоусобных драках погибали те, кто не соглашался с властью в бараках

уголовников.

Нас ведь считали не политическими, а врагами Родины.

Я уже к концу первого года заключения был на грани смерти, от тяжёлой работы, от

недоедания и вечного страха.

Но, как всегда вмешался его величество случай.

В соседний лагерь привезли большую партию немецких военопленных и у заключённых

стали спрашивать офицеры охраны, кто владеет немецким языком, я откликнулся, хотя и

боялся провокации.

Но нет, меня перевели на работу в канцелярию, где я стал переводчиком и писарем.

С этого момента моя жизнь в лагере стала значительно легче.

Работа, сама понимаешь, физических усилий не требует, да, и для меня хорошо знакомая.

Канцелярия, санчасть и кухня это места привилегированные, отношение других

заключённых к нам тоже не столь агрессивное, ведь мы на виду, а подставляться лишний

раз никто не хочет.

Легче то легче, но всё равно барак, а вокруг люди разлагающиеся физически и морально.

Что я тебе буду описывать все почти одиннадцать лет этой жизни, если можно назвать это

жизнью.

Постепенно как-то втянулся, жил одной верой, что, когда-нибудь это кончится и я

встречусь с вами.

Конечно, ты мне сейчас не поверишь, после того, как увидела эту Александру, но это же

опять случай.

После смерти вождя народов стали выходить нам послабления.

И вот, приехала какая-то комиссия, приняла решение, дать группе заключённых выход на

поселение.

К тому времени уже всех немцев из лагеря отправили в Германию и меня из писарей и

переводчиков перевели на уборку территории.

Работа тоже блатная, но я знал, что под меня уже копают и скоро эта привилегия

закончится, и кто знает, возможно, на лесоповал опять бы попал.

Но, тут вот эта амнистия и я отправился сюда в Таёжный на поселение.

Явился я сюда с зэковским чемоданчиком, в котором сменная пара нижнего белья, трусы,

майка, кальсоны и запасная рубаха, вот, и весь мой гардероб, не считая того, что на мне.

Да, ещё были подъёмные деньги, которых могло хватить только на месяц, на хлеб супец в

местной столовой и на временное проживание в рабочем бараке.

У меня и сейчас вид не очень, а тогда вовсе были кожа да кости, никому такой великий

работник не нужен был.

Хотя в руках рабочих, ещё какая нужда есть, а приду, посмотрят и от ворот поворот.

Промыкался так больше трёх недель, опять голод, холод и полная безнадёга, потому что

катастрофа с работой, хоть ложись на дорогу и помирай, денежки почти уже на нуле.

Другие наши пошли кедрачить - орехи кедровые заготавливать, но и они меня в свою

бригаду не взяли, кому нужен балласт.

Вот, сижу я в столовке, свой тощий супец кушаю с кусочком хлеба и думу думаю. Тут и

подошла ко мне Александра Кирилловна, она ведь заведующая этой столовой.

Подсела, слово за словом и предлагает переехать к ней жить, что поможет устроиться на

работу в школу, а когда будут деньги, тогда рассчитаюсь, я конечно тут же согласился, в

моём-то положении не согласиться.

Вот, я и перебрался к ней со своим чемоданчиком.

А тут щедрая и сытная сибирская еда, домашний уют, а через несколько дней на работу в

школу приняли, учителем истории, географии и немецкого языка.

Нет, Фрося, не чёрт меня попутал, а разомлел я от домашнего тепла и заботы, Александра,

хоть женщина жёсткая, даже грубая, но не жадная, по крайней мере, я забыл, что такое

голод, холод и страх перед завтрашним днём.

Тебе трудно мне сейчас поверить и мне очень трудно это опровергнуть, но вас я никогда

не забывал и при первой же возможности написал письмо, поверь мне, не ради посылки.

Ведь к этому времени я уже жил достаточно сыто и деньги копил на обратную дорогу, что

бы к вам приехать не с пустыми руками.

После того, как получил первое твоё письмо, я сразу же хотел уйти от Александры, но дал

слабинку, подался на её уговоры и слёзы, остался.

Вот этого я себе сам простить не могу, послушал своих новых друзей, которые

посоветовали мне не быть очень щепетильным в вопросах морали.