Шрифт:
гладь озера, туда и направились Семён с Фросей, захватив съестные запасы.
глава 70
Семён постелил брезент под раскидистой сосной, стоящей на высоком берегу таёжного
озера и они уселись перекусить.
Одновременно стали выкладывать продукты на середину для общего обеда.
Фрося развернула тряпицу с салом и взглянула на Семёна, тот в ответ залился своим
выразительным смехом на высоких нотах:
– Фросенька, я еврей только по паспорту и по тому, как меня принимают или не
принимают в разных коллективах.
По жизни я самый настоящий русский человек, а скорей, интернациональный.
Там, где я прошёл школу жизни национальность не имела главного значения, хотя
еврейство по первости мне, наверно и спасло жизнь, когда я попал в лагерь.
Но сейчас не будем об этом, режь своё сало, отведай моего вяленого мяска, рыбки и всё,
то, что твоя душа пожелает из нашего аппетитного стола...
– Семён, между прочим, сало белорусское, сама растила свиней, солила его...
– А я думал, что ты полячка, у нас в лагере было много поляков, твой выговор очень
похож на польский...
– Ну, ты почти угадал, я же из западной Белоруссии и наполовину полячка...
– Ты, очень красивая и яркая, поди, от мужиков отбоя не было...
Фрося взглянула прямо в чёрные бусинки внимательных глаз Семёна:
– А мне никто не нужен был, я ждала Алеся...
Семён хмыкнул, положил большой шмат сала на чёрный хлеб, аппетитно впился острыми
зубами в этот бутерброд.
Доедали они уже в полном молчании.
Перекусив, и побродив вдоль берега живописного озера, они уселись в машину,
продолжили путь.
Фрося тепло взглянула на сидящего за рулём человека, становившемся ей всё
симпатичней и симпатичней:
– Сёма, расскажи, как дальше у тебя сложилась жизнь, хотя понимаю, что это не легко,
ведь тебе столько пришлось пережить...
Семён горько усмехнулся, и продолжил:
– Пока шло следствие, пока ждал суда, всё было не так уж и плохо.
У меня уже был воровской авторитет, а в тюрьме это котируется, весть об этом приходит
в камеры вместе с тобой.
Я не буду тебе описывать тюремную жизнь, иерархию и порядки, это тебе совсем ни к
чему.
И, вот состоялся суд, получил свой срок и немалый, пошёл по этапу на зону, в лагерь, а
там другие порядки, другие авторитеты, а тут ещё скоро война началась, стало так
голодно и холодно, что многие богу души поотдавали.
Вот тут-то мне и пригодилось моё еврейство - все рвали кто себе, бугры, план, пайка...
Не выполняешь план, урезают пайку, не подмажешь бугру, сделает вечно не
выполняющим этот злосчастный план и получалось, пайка урезанная, сил работать нет,
план не выполняешь, пайка становится ещё меньше.
Уйти в отказ работать, как делали некоторые воры, особенно кто в законе, я не мог, кишка
тонка, вот и подыхал, казалось нет спасения, но нет.
Прознали евреи, что их однородец дубу скоро даст, вытянули из этого планового болота,
сначала в медчасть подлечиться, потом на уборку бараков определили, казалось жизнь
стала сносной, можно и до конца срока дотянуть.
А тут приехала комиссия, стала блатных в армию фоловать, мол, кто желает кровью грех
свой искупить, пожалуйста, записывайтесь в штрафные батальоны, живыми останетесь,
срок спишут.
А у меня то десятка, а тут такой шанс и на волю выйти, очиститься от судимости, ведь с
ней всё равно жизни на свободе практически нет.
Ну, я в первых рядах отправился на передовую, а шёл сорок второй, мясорубка та ещё,
немцев, где остановили, где пытались оттиснуть, а где-то ещё сами наши драпали без
оглядки.
Загнали нас опять в какие-то бараки под усиленной охраной, жрачка, правда, уже сносная,
стали по быстренькому обучать, как винтовкой, автоматом, пулемётом пользоваться,
гранаты кидать, по-пластунски ползать и другим премудростям войны, только, как
выжить не учили.
Недели с две поупражняли и в окопы.
Там отсиживаться не дали, надо какую-то деревню освободить, а фашисты засели на
высотке и шпарят оттуда с пулемёта, голову не поднять, пушки ещё не подтянули, везде