Лина явно менялась и я уже не знала, что делать. Если подражание в одежде и вкусах я ещё как-то оправдывала и старалась понять её, то изменения в характере приносили мне боль. Сестра всегда была весёлой оптимисткой, немного наглой и ироничной, но всё же добродушной. Общаясь с кем-либо, она демонстрировала свою независимость и порой провоцировала окружающих на конфликт, но по-настоящему никогда не обижала людей, зная, когда остановиться. Сейчас же она становилась нетерпимой и непреклонной, и даже отцу могла язвительно ответить на замечание. От моей любимой Лины не осталось ничего, кроме решительности и прямолинейности. Казалось, что поставив себе цель, она готова смести любого со своего пути, кто посмеет ей перечить. Больше всего я боялась, что сестра сломается, а она озлобилась на весь мир и я ничего не могла сделать.

Оставалось только наблюдать и сожалеть о таких разительных переменах. Я снова начала говорить с ней и опять иногда создавалось впечатление, что она слышит меня, но уже ничего не помогало.

Однако оказалось, что это не самое страшное и реально испугалась я на восьмой вечер после моей смерти. Отец позвал сестру в кабинет, чтобы поговорить о поминках, которые должны состояться завтра в узком кругу близких людей, и я услышала то, от чего пришла в ужас.

Усевшись в кресло, она исподлобья посмотрела на отца, а он сдержанно произнёс:

– Ангелина, завтра у нас соберутся гости, чтобы помянуть Эву, и очень надеюсь, что ты будешь с ними вежлива и проявишь уважение к пришедшим.

– Уважение проявлю к тем, кто будет искренен, а если почувствую фальшь, то прости, молчать не стану…

– Доченька, мне больно и я понимаю, что тебе больно, но не надо думать, что и для остальных жизнь закончилась со смертью твоей сестры, - мрачно сказал он, прервав Лину.
– Не все должны убиваться из-за этой потери…

– Я хочу видеть лишь тех, кто действительно сожалеет о нашей потере. Эва была мягкой и добродушной, без грамма лицемерия, и её должны поминать только такие люди, - тоже прервав отца, твёрдо заявила сестра.
– А по поводу “убиваться”, у меня тоже есть к тебе разговор… Я хочу, чтобы все, кто виновен в смерти Эвы, умерли. Дворник, который не удосужился посыпать тротуар хотя бы песком; человек, который плохо следил за дворником, нерадиво исполняющим свои обязанности; чиновник, который прикарманил деньги, выделенные на реагенты против оледенения… В общем - все, кто виноват в этом несчастном случаи.

– Лина, ты что?! Не смей даже думать о таком! Только моя вина, что я упала!
– возмущённо воскликнула я и закружила по кабинету, отказываясь верить в услышанное, а потом подлетела к отцу и потребовала: - Папа, останови её! Скажи, чтобы она даже не думала о таких страшных вещах!

– И не говори, что ты не можешь этого сделать, - добавила она, сверля его взглядом.
– Я давно знаю, что ты у нас не просто добропорядочный бизнесмен, придерживающийся буквы закона и в силах наказать всех.

Отец нахмурился и упёрся тяжёлым взглядом в сестру, но она ответила ему тем же, и он первый отвёл глаза, а потом лаконично поинтересовался:

– И как давно ты это знаешь?

– Лет с двенадцати. Как-то я хотела разыграть тебя и спряталась в кабинете, а ты зашёл не один, а с начальником своей службы безопасности и, не пожелав ставить тебя в неловкое положение, я затаилась. Тогда и услышала, как ты отдавал приказы решить кое-какие проблемы с главой конкурирующей фирмы. А затем по телевизору увидела, к чему это привело, - спокойно и без осуждения ответила Лина.
– Да и потом до меня доходили кое-какие слухи о деятельности некого Свиры. Сам понимаешь, что сложить всё не составило большого труда…

– А Эва об этом знала?
– папа напрягся, ожидая ответа.

– Конечно, нет. Эва была бы шокирована, а я очень не хотела, чтобы она разочаровывалась в окружающих и особенно в тебе. Я спокойно поняла и приняла это, потому что осознавала - по-другому ты не мог поступить, иначе сожрали бы тебя, а мы остались бы сиротами. Жестокие времена порождают жестокие поступки… Хотя не исключаю, что она поняла бы тебя, но мучилась угрызениями совести, зная, что за нашу счастливую жизнь кто-то расплачивается собственными жизнями, и её не успокаивало бы даже то, что те люди заслуживали смерти. А я не хотела её душевных мук. Мне нравилась именно та Эва - немного наивная, добродушная, мягкая…

– Спасибо, что не рассказала ей об этом и мне жаль, что ты узнала такое, - отец тяжело вздохнул.

– Папа, брось. Ещё раз повторяю - не осуждала раньше и сейчас не собираюсь это делать. Я любила, и буду любить тебя, чтобы ты не совершал в прошлом, или в будущем. И сейчас хочу, чтобы ты разобрался так же жёстко с виновниками её смерти, как умеешь это делать. Не могу избавиться от ярости и мыслей, что те люди продолжают дышать, ходить, говорить, чувствовать, а Эва лежит в холодной земле и больше никогда не посмотрит на меня своими добрыми глазами, не улыбнётся так, что жизнь кажется ярче, не скажет нежным голосом слова любви или поддержки… Не могу начать новую жизнь, не отомстив за неё, - Лина начала всхлипывать, но резко оборвала себя и предупреждающе процедила: - Или я возьмусь за дело. Правда, по неопытности могу совершить какую-нибудь оплошность или наследить…

– Даже не думай об этом, - вкрадчиво посоветовал отец и, повернувшись к окну, задумался, а потом произнёс то, что испугало меня ещё больше: - Я думал об этом. Но убить слишком просто и не интересно. Мы мучаемся, и я хочу, чтобы они тоже страдали, поэтому оставлю им жизнь, но сделаю её невыносимой, а потом, когда каждый из них опустится на самое дно, расскажу за что им эти испытания.

– Так даже лучше, - Лина злорадно усмехнулась и, увидев этот оскал, я почувствовала, как внутри всё холодеет.