Клаус был до отчаяния близок к братоубийству, его сдерживала невидимая стена из предупредительных слов Элайджи, который заявил о том, что они еще успеют насладиться видом его выпотрошенного тела, подвешенного за ноги на шпиле самой высокой башни. Пусть расскажет, каково это – идти против семьи. Похоже, все они не зря оставили проклятого труса в столице, во время побега. Все это начинало утомлять. Финн умышленно долго пережевывал аппетитные куски свинины, строя при этом различные гримасы, будто его просили вынести суждение относительно качества прожарки блюда.

С нетерпением Колемон ожидал того мига, когда ему позволят вогнать погнутую вилку в шею несчастному приспешнику отца, а потом избавиться от трупа при помощи реки и высочайшего окна. Предвкушение сладостного представления заставило уголки губ приподняться вверх, а руки – впиться в темную поверхность стола. Первородные ожидали подвоха. Страх перед губительным именем отца, Разрушителя, давал о себе знать в проявлении легкой дрожи в ногах и других частях тела. Обстановка накалялась.

Вывести сотню человек из окруженной крепости – невозможно, а ведь среди них есть женщины и дети. Вот так им суждено умереть, попасть на Ту Сторону под громогласный смех Дьявола. Вскипающая внутри ярость не могла позволить такого расточительства. Звон посуды действовал на и без того напряженные нервы. Пора прекращать весь этот балаган, иначе он угрожал затянуться до победного шествия Его величества по обломкам приютившего их замка.

– Не хочу показаться невежливым хозяином, но мне кажется, что вся эта игра с семейным ужином немного затянулась. Я бы мог предложить крепкого дорнийского вина, однако извини – это слишком редкий напиток, чтобы так глупо его расточать, – сложив руки в своеобразный домик, представитель мятежных сыновей положил колючий подбородок на сцепленные между собой пальцы. Им уже давно налили приятной жидкости, дабы прогнать сомнения и возрастающий трепет. – Пока я пью сей дар богов, настоятельно рекомендую тебе начать говорить. В противном случае все мы помолимся за среднего братца, который спал в гробу из своего невежества дольше, чем жил.

– Кол, передай, пожалуйста, графин, – услышав в ответ насмешливое фырканье, Финн лишь слабо улыбнулся, после чего, перегнувшись через весь стол, достал рукой то, чего ему так не хватало, и вылил содержимое в свой пустой бокал, – а вы все ничуть не изменились. Даже сквозь шелк видно твое жалкое отвращение к себе, генерал, – Элайджа взглянул на говорившего с неподдельной брезгливостью – так он обычно смотрит на мелких букашек, мешающихся под ногами. – А Николаус, несмотря на высокомерный вид, остался все тем же мальчиком-параноиком, полным ненависти и страха, – с этими словами говоривший вонзил вилку в оставшийся на тарелке кусок. – И, наконец, ты, Колемон. Самый буйный из Ланнистеров. Безжалостный убийца и насильник.

– Я тоже рад тебя видеть, – язвительно выплюнул Кол, до побелевших костяшек сжимая угол настрадавшегося стола. Бурлившая в крови злость требовала радикальных действий. – Кстати, вы заметили, что про Клауса он сказал больше, чем про всех остальных? Стоит ли расценивать это как несправедливость по отношению к другим членам семейства?

– Какое ароматное вино, – поднеся бокал с колыхающейся жидкостью к носу, Финн сделал несколько непроизвольных затяжек с намерением насладиться въедливым запахом, приятно ласкающим ноздри. Под пристальные взгляды наблюдателей он ловким движением салютовал наполненным до краев сосудом, а затем осушил его.

– Было непросто найти что-то подходящее. С каким вином подают предательство? – поинтересовался Жестокий Лев перед тем, как разрезать жесткий кусок мяса на несколько маленьких. Таким образом он давал выход ярости, представляя, что на месте исколотого животного находится ухмылявшееся лицо трусливого оратора.

– Ну что ты злишься, Небесный Король? У нас же сегодня радостное событие. Хотя бы в честь такого знаменательного дня ты можешь не быть вспыльчивым ублюдком? – язвительный тон побуждал одним простым движением снести его обладателю половину черепа. К счастью, клинки были отданы на сохранение впечатлительным слугам, чтобы избежать кровопролития раньше времени.

– А что именно мы празднуем? – поинтересовался Элайджа, испытывая завидное спокойствие рядом с давним врагом. Казалось, его ничто не могло вынудить совершить необдуманный поступок. Он просто осознавал, что сейчас они втроем, увы, пребывают во власти этого никчемного шакала.

– Наше воссоединение, конечно же, – произнес третий сын Майкла с таким видом, будто это дата входила в круглогодичные церковные праздники наравне с Рождеством, – Вы бросили меня в столице, вместе с этим умалишенным зверем, не забыли? Впрочем, я очень рад побывать на воле, если так можно выразиться. У меня появилась возможность прогуляться по местам, которые находятся под вашей протекцией. Расскажите же мне, братья Ланнистеры, первородные, бесславные ублюдки нового поколения, что я пропустил? Порадуйте. Чем вы одарили общество? Медицина? Философия? Искусство? Или в истории после вас остался только длинный кровавый след? – хищная усмешка исказила непроницаемое лицо говорившего. – Перемены, друзья мои, неизбежны. Вас пора уничтожить, как чуму.

– Осмелишься пойти против нас, будучи совершенно один? В таком случае неизбежной будет только твоя смерть, – острейший нож с громким свистом пролетел мимо сидящих, вонзившись концом в мягкую обивку кресла, почти рядом с головой онемевшего Финна. Элайджа вскочил с места от неожиданности, в то время как жертва неудавшейся расправы подняла руки кверху от наигранной обиды, а потом и вовсе извлекла холодное оружие из кресла. – Хочешь знать, почему мы оставили тебя там? Все достаточно просто – ты был жеманным подхалимом. Отец решил взять тебя с собой, чтобы ты стирал его нижнее белье?