И рухнула на колени в одной из зал, уставилась на свод над головой, где плыли ангелы. "А может помолиться и схлынет наваждение, приду в себя и встанет все на место"?

И четко поняла: "мне не спастись".

В добре и зле, в беде и благе — она его, а он ее. И нет патрульной больше, есть женщина, что влюблена.

"Сопротивляйся. Долг всего превыше", — как будто ангел зашептал.

Какой? И разве не исполнила его? И что плохого в том, что любит? — вмешался не иначе демон.

Вздор! — отринула обоих Стася, зажала уши, зажмурилась, а те не унимались, перепирались.

— Да замолчите! — не сдержалась и поняла: она сошла с ума. Вот и ответ на все вопросы. Не мир не адекватен, а она.

И как спасение перед глазами поплыло то пятно, тот круг, что звал ее навязчиво который день.

Шум в голове, полет, паденье на пол и ангелочки на фреске свода вспорхнули, закружили вокруг и засмеялись…

Он вмешался. Она не понимала, как и что произошло, но тело потеряло легкость, а зренье ясность обрело.

Стася смотрела на Арлана и чувствовала, как через его поцелуй к ней возвращаются ощущения, слух, зрение обостряется и вещи встают на свои места.

— Что это было?

— Ты опять чуть не ушла, — бросил хмуро. В глазах тревога и печаль.

— Как ты узнал?

— Почувствовал.

— Что?

— Не объяснить. Да и не надо. Прости, я выбора тебе не дам.

— Не понимаю, — села. — Ничего не понимаю! Я не могу так, Николас. Я привыкла знать, привыкла к четкости и осознанью! Я солдат!… А чувствую себя ребенком.

— Ты и есть дитя.

— Поспорила бы, но аргументов нет, — встала. — Все странно, я словно бы не я.

— А может ты, но та, что тщательно скрывалась за образом солдата? Здесь он не нужен, бороться не с кем и ты растерялась.

— С тобой.

— Зачем?

— Тогда с собой, с тем отупением, что накрывает разум.

— Может, проще сделать: отпустить и пусть идет все, как идет — там видно будет.

Стася покачала головой:

— Все проще — я больна. Это вирус. Здесь на болоте заразилась или подцепила его на последнем задании, — сказала уверенная, что думает про себя. — Мне страшно, мне очень страшно — я себя не узнаю. Не могу взять в руки, разумно мыслить.

Арлан легонько обнял ее:

— Жить «обнаженной» трудно? Ты не привыкла, адаптация проходит тяжело.

— Какая адаптация? — "Я тысячу раз шагала по «зеленке», я была в другой параллели! Но нигде, никогда я не чувствовала себя настолько отчужденно, настолько неуютно и не на месте. Я словно не я. Что будет, Коля"?

— Все пройдет. Успокоишься. Все дело в том, что прежде ты женщина: мать, любимая, сестра. Не портупея, а гирлянда из роз тебе к лицу, не пистолет, а нежность и любовь. Они, поверь, твое оружие. Тебе страшно принять себя такой: ранимой, слабой, ласковой, желанной. Тот мир еще живет в тебе и будоражит, сотрясая твое «Я». Не ты одна растеряна, почти что в панике — с другими тоже происходит. Проходит. Все проходит, как зима и лето, как облака над головой…

Шептал, а Стася слушала и успокаивалась. Не голос у мужчины — бальзам и кислота. Как первое врачует раны и как второе проникает в мозг, въедается в сознание.

— … Я помогу тебе, я буду рядом, ты только не противься, успокойся. Пойми: чтоб ни случалось — должно произойти. Не плохо то — не хорошо — закономерно, а значит, правильно. Ты не поглупела, не стала хуже или лучше — стала ты собой. А все, что происходит — прошлое бунтует, память поля, привычки, что с тобой остались, но здесь места не нашли себе. Так ноют руки у безрукого калеки, так старого пилота тянет в самолет. Им нужно время, чтобы осознать — былое кануло, и с ним они, те. Успокойся, любовь моя: нет страшного, есть только страхи, что шлейфом потянулись за тобой. Нет непонятного — есть то, что ты принять не хочешь. Так бывает. Часто. Знаю: видел, встречал.

— Я хочу домой.

— Ты или что-то, кто-то тянет?

— Не знаю, — призналась честно. Хоть разорвись — с ним остаться хочет, но и вернуться. Но с ним — никак, как не сможет без него.

— Тогда давай узнаем, — посмотрел ей в глаза, а взгляд с туманом, за которым черти водят хоровод. — Я побуду рядом, чтобы ты смогла вернуться.

Стася оцепенела и потерялась в его зрачках.

Русанова огляделась — комната отдыха «зеленых», знакомая ей до каждой составной.

Глаза потерла, желая убедиться, что не сон, и стук услышала, обернулась. Иштван грохнул о стол чей-то жетон. Лицо осунувшееся, серое.

Кто-то погиб?

И как магнитом потянуло, протащило через стены, перекрытия и выкинуло женщину в кабинет капитана, прижало у стены, напротив Ивана. Тот ее не видел и не слышал: в руке держал ее старый снимок и пил из маленькой плоской фляжки что-то жгучее — морщился. Потом грохнул кулаком об стол и скинул снимок и фляжку в ящик стола, захлопнул его с треском. Бухнул лбом о столешницу и голову накрыл руками.