Расследование дела Мастера Оригами было предостерегающим сигналом бедствия, распознавание которого он провалил. Это было более двух месяцев назад, с более чем достаточным количеством времени для обдумывания, и всё же он по-прежнему был неспособен увидеть свет. Вполне вероятно, что он даже не мог собраться с духом для того, чтобы задуматься о произошедшем.

Хотя опасности самой по себе было достаточно, безрассудное злоупотребление Джейденом как УРС, так и триптокаином усиливали риск, связанный с этим взрывоопасным делом, во сто крат.

Но чёрт, они были нужны мне!

Как иначе он мог целенаправленно продолжать действовать, прорываясь сквозь дождь и ветер, полицейское дерьмо и трупы, что всюду наблюдал.

Филадельфия была адской бездной для Нормана. Он никогда не хотел вернуться в это дьявольское место. Не единожды он был уверен, что это наконец завершилось; что его удача окончательно иссякла; что он умрёт одиноким, анонимным агентом, утрата которого никого не опечалит, что его запомнят лишь хладнокровные летописи ФБР; и всё же небольшая искра фортуны осталась, ибо каждый раз его выхватывало из манящей пасти бездны.

Норман схватил убийцу. Настолько опьянённый коктейлем из наркотиков и виртуальной реальности, он даже не понял, как это случилось: каким-то поразительным образом в последний момент всё прошло гладко. Профайлер был наречён чёртовым героем. Были блестящие интервью и фальшивые пятнадцать минут славы. Но это была пустая победа — пустая и хладная. Мальчик был спасён от судьбы худшей, чем смерть, когда ты тонешь, захлёбываешься и знаешь, что страдаешь из-за того, что твой отец недостаточно тебя любил, лишь за тем, чтобы этот же готовый к самопожертвованию отец умер от рук твоего похитителя.

Вот же грёбаный ублюдок.

Это по-прежнему заставляло Джейдена желать разгромить ситуацию: абсолютно жестокую, чрезвычайно несправедливую.

Ни один ребёнок не заслуживает этого.

А после того, как таблоиды потеряли свой интерес и упаковали чемоданы, он всё ещё продолжал думать, стоило ли того что-то из этого? Имело ли значение, что жизнь Шона Марса теперь вне опасности, когда она навечно будет омрачена убийством его отца? Как будто в конце концов Норман не мог сохранить жизни им обоим.

Гора грёбаных ошибок.

Молодой человек пытался убедить себя, что сделал всё возможное, но его полные мольбы слова не были никем услышаны. Это была его вина. Всё всегда было его виной.

Каким был ответ? Что послужило причиной его падения с небес? Норман запутался. Были подсказки: всегда были подсказки. Но он не желал их замечать.

Части головоломки лежат перед тобой. Почему бы тебе не собрать их в одно целое? Нет. Бритва Оккамы не всегда права. Жизнь, чёрт побери, куда более сложнее этого.

Он вечно по спирали опускался вниз. Не имело значения, как быстро или медленно он шёл, двигался ли он со скоростью света или же был заморожен на месте, потому что он добрался бы до туда в один день и знал, что пункт его назначения никогда не изменится. Так что он принимал больше триптокаина, когда тот взывал к нему, и был иронично равнодушен касательно использования УРС, вопреки всему постоянно хватаясь за ветки, пытаясь удержаться, или за выступы, чтобы прервать своё грешное падение.

Мой мир разлетелся на осколки, когда я открыл запретную коробку и взял очки с тубой. Меня тащат в мою могилу и к моему року, а я не увижу этого, не остановлю этого: я уже так глубоко, что забыл о свете солнца — знаю лишь тени, что так крепко вцепились когтями в мою кожу, что стирают мой разум.

Не осознав как, агент обнаружил себя около единственной спальни в квартире. Она была скромной и тесной, едва достаточно большой для того, чтобы передвигаться в ней. УРС не откопало ничего, даже отдалённо равного находкам в гостиной и кухне.

Единственная кровать была расположена параллельно окну. Перед ним трепетали (в результате какого-то иного, необнаруженного сквозняка) тонкие, полупрозрачные занавески: их мирные колыхания были единственным движением во всей покинутой квартире. Каким-то тривиальным образом волнение обеспокоило Нормана. Он испустил другой магнетический импульс из своей перчатки, охотясь за информацией — информацией о том, кем Эббот был обманом вовлечён в помощь в доках, либо куда он теперь сбежал. Подошло бы что угодно: записка, штраф за парковку, квитанция. Но ничего не было.

Господи Иисусе… ничего, ничего! Почему эта квартира такая чертовски чистая?

Он импульсивно ринулся мимо кровати к шкафу и рывком распахнув его принялся перерывать рубашки и брюки, висящие внутри, пока они не были свалены в кучу на полу, но обнаружил лишь слабые следы ДНК в виде пота на нейлоновых воротниках.

Его работой было развеивать тень, находить застаревшую грязь, которая непременно скапливалась под ногтями пальцев всех, неважно как усердно их драили, но здесь икать было нечего. В прикроватных ящиках — ничего, за исключением старой ручки. В ванной комнате — лишь бритва и зубная щётка. Ещё отпечатки пальцев. Не было и следа счетов, свидетельств о рождении или чего либо ещё, что нормальный человек может где-нибудь хранить. Норман никогда прежде не видел дом нарушителя закона таким скрупулёзно опрятным. И всё же ему удалось заставить его двигаться дальше, потому что было что-то в грязи под водой с мылом, в стенах, покрытых никотиновыми пятнами – притаившаяся подсказка о сигаретном дыме – и в обыденной, смутно отдающей плесенью мебели. Квартира напоминала гостиничный номер: наскоро вычищенный, с насильно приданным видом стерильности, но, если копнуть глубже, неспособный поколебать извечное ощущение грязноты. Где бы ни были секреты этого мужчины — они были не здесь. С агента было достаточно.