Но в маленькой комнатке у левой стены света нет. Полоска под дверью такая же темная, как и все вокруг. Зато кресла возле неё, придвинутые ближе к шторам – о чудо, малость отдернутым, да так, что свет падает прямо на кровать, на Джерри – явно не пустуют. Темный силуэт, притаившись у самой стеклянной поверхности, занимает правое из них. Беловатые блики от его кожи подтверждают мое предположение лучше всего иного.

Вопрос лишь в том, к чему ночное любование пейзажем?

– Эдвард? – тихонько окликаю его, повернувшись к окну.

Тишина почти сразу же оживает бархатным баритоном:

– Спи.

Чего и следовало ожидать, впрочем.

– Без тебя холодно, - недовольно бормочу, подтянув повыше край одеяла, - что ты там делаешь?

Звук, похожий на шипение, разносится по номеру в ответ моему вопросу.

– Потерпи.

Мотнув головой, как упрямый ребенок, я тяжело вздыхаю. Пытаюсь послушаться, зарывшись лицом в подушку. Жду. Жду минуту, жду две… но сна как нет, так и не было. Я привыкла засыпать рядом с ним. К тому же, какое-то непонятное, малоприятное чувство, комком свернувшись внутри, заставляет насторожиться. В конце концов, сидеть посередине ночи в кресле причин может быть не много.

А потому ничего иного, как подняться самой, откинув, к возмущению тут же задрожавшего тела, теплое одеяло, мне не остается.

Номер совсем маленький, и больше четырех шагов, чтобы достигнуть своей цели, не требуется.

Но на третьем, уже совсем рядом с креслом, под ноги попадается какая-то ткань. С трудом узнаю в ней пижамные штаны, традиционно ставшие ночной одеждой мистера Каллена. Неприятное ощущение нарастает…

– Что случилось?

Но отвечать ему не обязательно. Я сама нахожу ответ куда быстрее, чем он в состоянии произнести.

Что-то белое, соскользнув с подлокотника, укладывается возле его бедра. И тут же, привлекая мое внимание к тому, что действительно важно, демонстрирует бледную, малость подрагивающую правую ногу. По сравнению со всей темнотой вокруг и даже по сравнению с тем, что её прикрывает – чем-то светлым – она слишком белая. Прямо-таки рябит в глазах, выделяясь, как огни новогодней елки.

Приступ?..

Но разве они не прошли? Я думала, что раз так долго нет, то…

Черт.

Сменяя то самое недовольство и недоумение, подпитываемое незнанием происходящего, знакомое чувство завладевает всей грудной клеткой. Вместо холода приходит жар. Вместо хмурости – едва ли не слезы. Я ненавижу видеть, как ему больно. И помню, чем кончился предыдущий раз…

Становится неизмеримо стыдно за свое поведение. Я пыталась заставить его подняться? Сейчас?!

– Давно началось?

– Да.

– Очень больно? – присаживаюсь возле подлокотника, погладив его плечо. Держусь от беспокоящей ноги на безопасном расстоянии, но это ничуть не мешает видеть её. Тем более, с этого ракурса – куда лучше.

Эдвард поворачивает голову в мою сторону. Со всей силой, какая есть внутри, пытается не пустить во взгляд испуг, но он все равно проникает.

– Не проходит, - его дрожащий голос звучит тише прежнего.

– Пройдет, - уверяю, качнув головой. Нежнее глажу его.

Ну зачем? Зачем было устраивать все это снова? Ему только-только стало легче, он только вернулся, только решил остаться с нами и более-менее расслабился. Он выслушал меня! Всю эту грязь! Неужели благодарность за подобное – приступ?

– А если нет? – его губы крепко сжаты, отчего кажутся совсем синими.

– Да и только да. Не думай ни о чем плохом.

Он сглатывает, жмурясь. Пальцы на противоположном подлокотнике с удушающей силой впиваются в него. Раздавят.

– Чем я могу помочь? – с готовностью спрашиваю, стараясь определиться с действиями, - скажи мне - и я помогу.

Эдвард рассеяно кивает.

– Полотенце… уже теплое.

– Полотенце, - оглядываюсь вокруг в его поисках, пока не замечаю, что это и есть та самая материя, которую он так неистово прижимает к ноге.

– Я могу?..

– Там есть ещё одно.

К тому моменту, как я возвращаюсь, комнату наполняют едва слышные, практически беззвучные постанывания. Со сведенным от напряжения лицом, с широко раскрытыми, распахнутыми глазами, вполоборота повернувшись в сторону кровати, Эдвард смотрит на сына. И только теперь я догадываюсь, зачем он открыл шторы.

– Давай-ка, - я занимаю прежнее место, просительно протягивая руку к той ткани, что он уже использовал.

Длинные пальцы нехотя, вздрогнув, разжимаются. Он убирает их медленно, словно давая себе (или мне?) время для какого-то маневра.

Но, в конце концов, белое полотенце все же оказывается на полу.

…Я видела его шрамы всего один раз в жизни. В ту ночь, когда впервые столкнулась с невозможностью использования наркоты. Тогда они показались до ужаса страшными, и сердце от их вида явно билось сильнее.