Меня никогда не интересовала медицина, и больше манила возможность заниматься чем-нибудь вроде изучения литературы или философии. Но мои родители пребывали в состоянии настолько наивной веры в мою великую врачебную миссию на этой земле, что мне было неловко даже думать о том, чтобы одним широким жестом разрушить все их надежды.

К чему я это все? Ах, к знакомству с Брайсом.

Мы познакомились в одном из дешевых клубов, где в пятничные вечера студентов набивалось по самую крышу. О, наша встреча была в крайней степени романтична! Грохочущая музыка сотрясает диафрагму мощными басами; неоновый свет пляшет на всех поверхностях, огибая черные людские силуэты; табачный дым закручивается в причудливые спирали и кольца, поднимаясь к потолку... Молодой Джеймс Брайс пьет виски, словно воду, и шумно спорит с друзьями о том, кто же первый уведет из клуба какую-нибудь горячую штучку.

И вот юноша вдруг поворачивает голову и видит ее... Окутанная сигаретной дымкой, в ореоле голубой подсветки, очерчивающей контуры ее тела и делающей ее похожей на какое-то сказочное существо... Она падает на него, споткнувшись о собственную ногу и хрипло спрашивает, где здесь сортир.

Ох, веселое было время. Беззаботная и безответственная молодость, фейерверки гормонов и святая вера в великое будущее для нас двоих.

Итого, мы с Джеймсом вместе уже около шести лет, и окружающие люди считают нас просто идеальной парой, этакими Микки и Минни Маус, Шреком и Фионой, Винни Пухом и Пяточком... (Последние точно не гей-пара?)

Разумеется, наши отношения далеко не идеальны, но и большого желания пускать кого-либо за глянцевый фасад нашей с Джейсом совместной жизни у меня нет никакого желания. Пусть лучше думают, что мой жених само совершенство, чем знают, что иногда он ведет себя совершенно по-мудацки, считает материальные ценности превыше всего и взращивает лишние восемь паундов веса на своем некогда рельефном животе. (Ах, а еще Джеймс Брайс укомплектован парочкой невыносимых снобов, что, к моему огромному сожалению, именуются его родителями.)

Я уже научилась относиться к нашим небольшим разногласиям и несостыковкам характеров философски. В конце концов, кто из нас идеален? Я придерживаюсь мысли, что главное в отношениях мужчины и женщины - вычислить тараканов своего партнера и попытаться примирить их с тараканами своими.

В общем, с этой мыслью я и заснула, чтобы проснуться через два часа с гудящей головой и мешками под глазами, что больше самих глаз.

Когда я выходила из квартиры, перемалывая челюстями сэндвич с лососем, лишь тонкие ноты шипра, витающие в воздухе, напоминали о существовании в моем доме мужчины. Клетчатый пледик был аккуратно сложен на диванной подушке, словно служа мне немым укором; на обеденном столе влажно блестел кофейный кружок. Похоже, весь питательный завтрак мистера Брайса заключался лишь в одной чашке кофе.

Но перенесемся на час вперед и вернемся к автоматам с едой и горячими напитками. Получив свой эспрессо, я уступила очередь у кофе-машины узкоплечему копу, бубнящему в телефон что-то о "невероятных помехах на записях", и с грустью подумала о том, что просаживаю в этом месте больше денег, чем могла бы спустить в казино.

До официального начала рабочего дня оставалось некоторое количество времени, поэтому я направилась к своему кабинету, чтобы прикончить кофе в гордом одиночестве и еще несколько минут полелеять свое похмелье. Восточный коридор по-прежнему представлял собой скорее место жуткого преступления (кстати, нужно было поинтересоваться у полисмена ходом дела), чем наиболее короткий путь до моей обители, поэтому мне пришлось тащиться в обход.

Целую вечность мои туфли звонко цокали по гладкому полу, отражаясь от стен гулким эхо; назойливые камеры слежения наблюдали за моими перемещениями, вращая головами, словно какие-то чудные металлические птицы.

– Хреново выглядите, доктор Эванс, - раздался едкий комментарий со стороны одной из палат с пациентами, когда я гордо шествовала вдоль узкого коридора.
– Бурная ночка?

– Если бы, Энтони...
– я обернулась, не сбавляя шага, и встретилась взглядом с привалившемся к решетке бритоголовым человеком с пережаренной под солнцем кожей, собирающейся в сухие складки у рта и глаз, и короткой черной щетиной на подбородке.
– Твоя ночка точно была веселее, - я позволила себе легкую улыбку, вспомнив, какого содержания журнальчики обычно лежат у Энтони на прикроватной тумбе.

Обменявшись кивками с охранником сектора, я вывернула к коридору, выложенному бликующей в ослепительно-белом свете плиткой, и прищурилась от переизбытка освещения.

Наша лечебница немало напоминает мне огромный муравейник со столь беспорядочным расположением коридоров и алогичным делением на секторы, что впору садить мифического минотавра куда-нибудь в подсобку медсестер и запускать сюда любителей мрачных катакомб. Во всей этой жутковатой атмосфере, впрочем, я даже нахожу некоторую прелесть: с детства моим любимым жанром фильмов были ужасы, а это место будто бы и строилось специально в качестве декораций для чего-то подобного.

(Рано или поздно наш центр просто обязан был стать местом кровавого убийства, и это свершилось!)

Словом, пока я дохожу до своего кабинета непривычным путем - табличка с моей фамилией приветственно моргает белым бликом -, я успеваю чуть ли не заблудиться. Кофе был уже безбожно холодный, когда я опустилась на стол и позволила себе на секунду воткнуться лбом в прохладную столешницу из светлого дерева.

Только спустя несколько мгновений я заметила, что в кабинете как-то чересчур зябко - наверное опять уборщица, эта милая старушка с патологическим неумением обращаться с техникой чуть более новой, чем телефон Белла, чего-то намудрила с кондиционером.