Он улыбнулся.

– Мы все беспокоимся о вас.

Его голос царапает мою кожу как наждак. Я поморщился.

– Что с девушкой?

– А что с девушкой! С ней всё нормально.

Его голос побелел, и звуки поплыли мимо меня белыми облачками. Я проводил их взглядом.

– У неё был фингал под глазом и повязка на руке. Вы её пытаете.

Доктор сложил руки перед собой.

– Никто её не пытает. Просто ваша невольная подружка крайне агрессивна и неуправляема. Возникают неприятные эксцессы, которых вполне можно было бы избежать…

– …если бы вы нас не похитили.

Его чёрные, как самая чёрная дыра, глаза, сверлят мой череп.

– Я поражаюсь вашему эгоизму. Ведь вы оказываете неоценимую помощь человечеству.

– Ценой своей жизни.

– А если бы на нашу родину напали, вы бы не пошли воевать? Отсиживались как трус? Бегали от военкомата?

– Я бы пошёл воевать. Но здесь у меня нет никакого выбора.

– А в армии у вас был бы очень большой выбор?

Теперь голос пропадает у меня. Я открываю и закрываю рот, но не могу сказать, ни слова.

Учёный закрыл блокнот и сунул в карман. Его глаза превращаются в чистый пурпур и начинают светиться. Я трогаю стол перед собой, он рассыпчатый как сахар, но я не могу зачерпнуть его.

– Подумайте над моими словами. Считайте, что вас призвали. Вы нужны своей родине.

Я хотел спросить, почему моей родине трудно спросить моего мнения. Но из моего рта не выскользнуло, ни звука.

Через пятнадцать минут я в лаборатории Инны Сергеевны. Рядом с моргом. Наверное, чтобы не ходить далеко. Но это помещение побольше. Я не знаю, как оно выглядит на самом деле. Сегодня оно зелёное с голубоватым оттенком. Серебристое сияние отражает стальные тела каких-то механизмов, в том числе для проверки работы мозга. Меня туда суют ежедневно.

– Как вы себя чувствуете?

– Лучше не бывает. Сегодня у вас лицо как у повешенной. Синее, а язык ярко-пурпурный.

Инна Сергеевна улыбнулась.

– Повешенные выглядят не так. А глаза какого?

– Чёрные. Сегодня у всех чёрные глаза. Сверлят череп. Проникают в мозг, как нож в свиное сало.

Я лежу на ложе обнажённый, голову накрывает тесный шлем. Голова как будто обложена кирпичами. Над остальным телом что-то вроде решётки.

– Не могу больше. Устал. Я схожу с ума от всего этого.

– Потерпите. Всё наладится. Какой-то побочный эффект.

– Раньше было такое?

Она смотрит на экран монитора.

– Не знаю. Вы первый человек, а у животных не спросишь. Никто не додумался проводить у обезьян цветовые тесты. Но двигались они нормально. Даже лучше, чем раньше.

– Думаете, сознание мешает? Сознание – бич человечества.

– Не знаю. Фазиля, возьми кровь.

Медсестра тянет шприцом содержимое вены. Я смотрю на розовую жидкость, тягучую и склизкую как сопли.

– Скоро я совсем без крови останусь.

– Не волнуйтесь. Всё будет хорошо.

– Да, хорошо. Всё будет хорошо.

Я замолчал. Мысли приобрели объём и цвет. Я зачарованно смотрю на образы в мозгу. Я думаю «Всё будет хорошо». Эти слова похожи на пальму и песок на северном полюсе.

Чаграй не осматривает меня. Его лаборатория вся жужжит и мерцает от многочисленных приборов. Меня усаживают в кресло, накрывают стеклянным колпаком. Я по-прежнему обнажён. Когда я был подростком, мы с тёткой поехали на море. В небольшой бухте спрятался нудисткий пляж. Я подсматривал, но так и не решился раздеться и присоединиться к ним, чтобы посмотреть на голых женщин поближе. Подозревал, что с непривычки по мне сразу будет заметен живейший интерес к женским телам. Если бы я знал будущее, не был бы таким стеснительным. Но учёные даже не замечают мою наготу. Вряд ли они вообще подозревают, что я человек.

На меня струится невидимый свет. Но я его вижу. Он бесцветный, но с чёрным оттенком. Я приглядываюсь. Это маленькие чёрные точки в зелёном свете. Они пронзают меня. Рассыпаются по всему телу.

– Мне неприятно, - говорю я.

– Помолчите, - говорит Чаграй. Густые чёрные брови хмурятся.
– Вы мне мешаете.

Он стоит перед дисплеем, жмёт на кнопки. Чёрные точки исчезают, свет становится сине-мёрзлым. Кожа синеет, потом краснеет, снова синеет. Свет обретает плотность, колючими иглами вонзается в кожу. Такими тонкими, что это даже незаметно. Но всё тело словно распыляется на тысячи кусочков. Я открываю рот в крике, но звук остаётся внутри. Меня никто не слышит.

Я лежу «дома» на кровати. Свет отключили, значит, ночь. Полная, непроглядная. Здесь нет дополнительных источников освещения. Если я спущу ноги на пол, стены начнут мерцать слабым сиянием. Но мне не нужен свет. Только отдых. Я даже рад темноте.

Усталость навалилась на меня тонной мягкого пуха. Не от опытов. От мельтешения чувств. Только так, с закрытыми глазами создаётся видимость покоя. Я отдыхаю от собственного тела, от собственной психики. Приятная чернота перед глазами. Начинаю засыпать.