державы. Невольно поворачивает лицо на восток, туда, где уже занимается

утренняя зорька, откуда скоро придет и сюда свет. Исчезает огромное

расстояние, отделяющее его от родимой земли, ощутимее становятся нити,

связывающие солдат с советской землей, солдат, ушедших в чужие края, чтобы

принести свет и другим людям.

Шахаев возвращается во двор. Ему хочется немедленно рассказать

товарищам обо всем, что он пережил и перечувствовал сейчас. Однако

разведчики уже спят. Бодрствует один лишь Кузьмич. Он хлопочет возле коней,

которых теперь у разведчиков более десятка.

В открытом лимузине в обнимку с Акимом спит Сенька. Луна освещает его

загорелое, ничем не омраченное лицо. Он по-детски сладко причмокивает

губами.

Ветерок, усилившийся к утру, гасит звезды. С гор неслышно сползает

туман. Усталое желтое око месяца тускнеет.

Где-то голосисто поет петух. Ему сразу же откликаются другие в разных

концах поселка.

На домах появляются белые флаги. Их становится все больше и больше --

здесь... вон там... и там... и дальше. Везде!

...Румыния прекратила сопротивление.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Фронт отодвинулся. Советская Армия ушла далеко вперед. Не слышно было

даже орудийного гула. В селе не осталось ни единого русского солдата, а

жизнь в Гарманешти не угомонилась, не вернулась в свои прежние, привычные

берега, как возвращается река после весеннего паводка, на что так уповал

черный Патрану. Возбуждение не только не спадало, но все более

увеличивалось, с каждым днем становилось шире, принимая грозные размеры.

Теперь крестьяне-бедняки открыто и настойчиво требовали земельной реформы,

по собственной воле избрали в некоторых селах народные советы, писали

длинные послания в Бухарест, угрожали.

Словом, было отчего призадуматься хромому Патрану. В его доме чуть ли

не каждую ночь проходили долгие совещания людей, которым, по словам

полковника Раковичану, "стало неуютно жить с приходом Красной Армии". Сюда

огородами, через виноградники, тайком пробирались сельский поп, "бывший

примарь, жандарм, тоже бывший, лавочник, управляющий имением помещика

Штенберга и, наконец, содержательница корчмы и публичного дома вдовая Aнна

Катру, известная тем, что умудрялась всучить по высокой цене самую что ни на

есть никудышную еду и цуйку гарманештскому или проезжему посетителю ее

заведения. О любом кушанье или напитке у нее имелось в запасе высказывание

какой-нибудь знаменитости, коим она ловко пользовалась. Видя, что посетитель

колеблется, раздумывая, заказать или не заказать блюдо, которое ей особенно

хотелось поскорее сбыть, она пускала в ход эти высказывания. И кто же мог

устоять перед словесными чарами знаменитого поэта или, скажем, романиста!

Перед всеми этими людьми страшный в неразрешимости своей встал вопрос:

"Что же будет теперь? Куда теперь?"

Молчали. Вздыхали. Кряхтели.

– - Ну что вы головы повесили!
– - говорил наконец с упреком Патрану. С

этого он начинал вчера, позавчера, неделю и две недели назад.-- Русские, как

кривец, прошумят, пробушуют -- и нет их. А мы останемся. Они, вон они уже

где -- не видно, не слышно, к Венгрии приближаются. Не русских, своих надо

бояться. У нас своих хамов развелось хоть отбавляй. Земли захотели!..--

Сегодня старик говорил более горячо.-- Ну, дождетесь же вы, Корнеску да

Бокулеи!.. Вот только уйдут совсем ваши русские...

– - Христова правда!
– - не дал договорить ему поп. Соскочив со скамьи,

он принялся неистово креститься.-- Христова правда... Несдобровать им, этим

оборвышам проклятым. Адским огнем их...

– - У нас один путь, господа!
– - прервал его хозяин.-- Мы не беззащитны,

и наши сельские хамы должны скоро в этом убедиться. Слава богу, новое

правительство за нас...

– - Совершенно верно!
– - живо подтвердил управляющий.-- Мой господин,

молодой боярин Штенберг, вчера прислал мне письмо, в котором подробно

говорит об этом. Никакой земельной и вообще реформы не будет, господа!..