– - Слава те, святитель наш! -- снова подскочил поп.-- Пресвятая

матерь-богородица!

– - ...Король остается с прежними функциями,-- торжественно повествовал

управляющий, вce более воодушевляясь. В этом месте его речи содержательница

корчмы и публичного дома всхлипнула, жандарм оглушительно шмыгнул носом и

встал во фронт, застыв изваяньем у порога, а лавочник чмокнул в щеку бывшего

примаря.-- Лейтенант Штенберг пишет, что...-- управляющий широко

улыбнулся.-- Он пишет, что Америка, великая Америка, господа, решила взять

шефство над нашей бедной страной!.. И еще пишет лейтенант,-- управляющий

резко снизил голос до шепота,-- он пишет, чтобы мы не сидели сложа руки, а

действовали... Коммунистов и всех, кто им сочувствует, помогает, всех...

понимаете?..

Поп вновь закрестился и бочком-бочком стал было пробираться к двери, но

Патрану ловко подцепил его своими железными волосатыми пальцами за рясу и,

водворив на прежнее место, пообещал:

– - Сболтнешь где, отец Ион, конец тебе! Вот этими руками удавлю... Бог

простит меня!

– - Что вы, что вы, сын мой!
– - всплеснул пухлыми дланями перепуганный

насмерть поп, подальше отодвигаясь от Патрану.

Проговорили до полуночи. Под конец собрания кто-то спросил:

– - А где же твой Антон, Патрану?

– - В город, в Ботошани, уехал,-- ответил хозяин, побыстрее выпроваживая

гостей.

На этот раз Патрану солгал: он не сказал, что послал своего старшего

сына проводником большого отряда немцев, прорывавшихся в горы из

ясско-кишиневского кольца через тылы русских войск.

Прошло уже несколько дней, а старший сын не возвращался. Это сильно

тревожило старика. Проводив последним управляющего и закрыв за ним калитку,

Патрану присел на крыльце. Не спеша раскурил трубку. Задумался. Под сараем

младший, нелюбимый его сын играл на скрипке, выводя что-то жалобное,

хватающее за душу.

– - Леон, перестань пилить! -- злобно прикрикнул на него отец и,

застонав, тяжело вошел в дом.

Струна, тоненько взвизгнув, дрогнула, замерла, и вязкая, густая тишина

повисла над усадьбой Патрану.

2

Раньше всех поднялся со своими верными помощниками -- Кузьмичом,

Лачугой и Наташей -- старшина Пинчук. По случаю большой победы он решил

переодеть разведчиков во все чистое. До выезда ему хотелось перегладить

гимнастерки, брюки и белье. Наташа попросила у хозяйки дома гладильную доску

и с помощью Кузьмича вынесла ее во двор. Михаил Лачуга выгреб из под котла

угли и насыпал их в большой утюг, добытый Пинчуком еще в Шебекене, на Донце.

Угли разгорались плохо. Лачуга ходил по двору, раскачивая дырявый утюг, как

кадило.

За этим занятием и увидел его Ванин, проснувшийся в своем лимузине.

– - Христос воскрeсе, отче Михаиле! -- провозгласил он, натягивая

гимнастерку.

– - Воистину воскресе!
– - просвистел в щербатые зубы Лачуга.

– - Кому это ты кадишь, отче Михаиле?
– - выдерживая тон, продолжал

Сенька, теперь уже причесывая голову. Свежесть утра бодрила разведчиков, и

ему хотелось поозоровать.-- Слишком тяжело твое кадило,-- упирая на "о",

говорил он.-- Им ты можешь легко проломить наши головы!

– - Ничего, твой лоб выдержит,-- успокоил Лачуга, отчаянно кадя утюгом.

Из утюга сыпались в разные стороны красные искры, по двору поплыл вонючий

сизый дымок. Лошади под навесом брезгливо фыркнули, обрызгали хлопотавшего

возле них Кузьмича зеленой слюной.

– - Не лю-у-у-бишь? -- ехидно спрашивал ездовой буланого иностранца,

косившего на Лачугу огненный глаз.-- Ишь ты, нежный какой! Ваше благородие,

язви тя в корень!..

Двор с каждой минутой становился оживленнее. Вслед за Сенькой

проснулись Аким, молодые разведчики, прибывшие в подразделение Забарова

вместе с Никитой Пилюгиным, и, наконец, сам Никита. Они шумно плескались у

белого тазика, поставленного возле крыльца хозяйкой. Когда холодная вода

попадала на спину, Никита так неистово кричал, что на него удивленно