Гораздо сложнее было решить, как разладить его отношения с матушкой. Та, к слову, воспылала неожиданной любовью к пассии своего сына — и Сашу это бесило. Когда-то она была ненужным придатком, который не пускали в дом; а нынче стала «золотцем» и «дорогой девочкой».

А потом Саша вспомнила одну занимательную вещицу. Кольцо, подаренное Никитой, ведь принадлежала его маме — Герасимов никогда не скрывал, что он нагло стащил его из шкатулки. И однажды, в особо голодное время, Саша подумывала сдать его в ломбард. Ну, получить тысячу рублей, а со стипендии вернуть их. Но в ломбарде её ошарашили. В кольце сверкал настоящий бриллиант, а цена его была так велика, сколько не стоила ни одна вещь в Сашином доме. А ведь раньше, когда она ещё носила кольцо на пальце, её удивляли посторонние взгляды. Например, медсестра в больнице, глянув на камень, присвистнула:

— Вот так брюлик!

А Саша тогда лишь посмеялась:

— Да это стеклышко, вы чего!

И теперь она представляла, как тяжело мать Никиты перенесла потерю. Саша пока не знала как ударить, но чем — сомнений не было.

Оставался лучший друг детства и единственный, отношениями с которым Никита дорожил. Но тут Саше помогло чудо (видимо, кто-то на небесах поддерживал её месть). Саша сидела за ноутбуком Никиты, когда пришло сообщение. Алена, некогда девушка, а нынче законная жена Серого, спрашивала, что подарить тому на день рождения. И непонятно зачем, но Саша пролистала их диалог наверх. Выше, ещё выше. Скучные однообразные диалоги, поздравления, вопросы, ответы. И вдруг! Бомба!

Она начала планировать детали своего маленького спектакля.

Иногда казалось, она проколется. Не выдержит. Выплюнет всё, что скопилось, и уйдет, не в силах больше бороться. Но после Никита вел себя издевательски мило, точно влюбленный до одури мальчик, и в Саше вновь загоралось пламя.

Когда же Никита заподозрил неладное в частом молчании, опущенном взгляде и напряженной спине, то списал всё на болезнь.

— Саш, ты в порядке? — Никита дотронулся ладонью до её лба. — В последнее время сама не своя.

— Я обдумываю один сюрприз, — произнесла та наигранно весело.

— Ты моё чудо, — он коснулся губами её виска.

Маленькая девочка в Саше тогда захныкала: пожалуйста, хватит, пусти его в свое сердце, пусть всё будет как раньше. Но взрослая Саша, эта несносная хромоногая девица, знала, как раньше не будет уже никогда.

Сейчас.

41.

Напиться бы, но в баре, кроме супер-элитного коньяка, привезенного отцом откуда-то из зарубежья десяток лет тому назад (и потому хранимого семьей как зеница око) и сладкого ликера, ничего не было. Никита придирчиво осмотрел и то, и другое, но отставил подальше. Коньяк этот он пообещал себе открыть по какому-нибудь особенному случаю, а такого не было — просто навязчивое желание уйти в запой. Ну а сладкое пойло он вообще алкоголем не считал. Никита так и сидел около бара в глупой надежде обнаружить на пустых полках что-нибудь третье.

Две прошедшие недели он восстанавливал себя. По кусочкам, по осколкам возвращал своё лицо и имя. С матерью более-менее помирился, с Серым — тоже. Институт — ерунда, поступит заново. Вот работу жаль, но там ошибок не прощали.

Каждый чертов день он порывался набрать номер Саши, чтобы узнать, жива ли она, здорова, как её состояние — но одергивал себя. Она ему жизнь испортила, а он будет с ней сюсюкать как с маленькой? Что за дурость!

Или всё-таки открыть коньяк?..

Назойливая трель заставила подняться, взъерошить волосы и, придав лицу нормальное выражение, открыть дверь. Даже не подумал заглянуть в глазок. А зря.

На пороге высилась Аленка. И, наверное, Никита бы захлопнул дверь быстрее, чем она сделала шаг, если бы не бутылка водки, которую жена Серого вытянула перед собой.

Никита развернулся и жестом пригласил Алену внутрь. Судя по тому, как она ввалилась в квартиру, бутылка водки уже початая. Не снимая туфель, она поцокала за Никитой. Тот достал две рюмки и, усадив шатающуюся «фею» на пол, разлил водку поровну. Накромсал пять бутербродов и вернулся с закуской к молчащей Аленке, которая бездумно ковыряла паркет. Опустошил рюмку одним глотком. Жар пронесся по телу. В горле заскребло, но кусочек хлеба смягчил огненный вкус.

— Теперь начинай, — разрешил Никита.

— А что начинать? — Аленка села по-турецки, взяла рюмку, но пить не спешила. — Я вообще-то всегда любила тебя, ты в курсе?

Необычное начало разговора. То ли пьяный бред, то ли нежданная искренность.

— Лет с десяти, наверное. — Жена Серого облизала губы со смазавшейся помадой. — Я и в компанию вашу пошла ради тебя, но так уж получилось, что приглянулась Сережке. Ну и черт бы с ним, подумала я, замучу с Серым, а ты потом сам одумаешься… Но любила-то тебя одного. Никит, я ни с кем, кроме тебя, не изменяла.

Она икнула. Никита поморщился.

— Угу, я почти тебе поверил.

— Ни с кем! — Алена встала на четвереньки и приблизилась к Никите, дохнула на него смесью перегара и апельсинов. — Но если бы могла — с тобой спала бы ежедневно. Кстати, я не беременна.

Она расхохоталась, и от смеха зазвенели стекла. Никита не поверил ни единому её слову. Легко сейчас заверять, будто измена — не случайность, а порыв бескрайней любви. И ребенка нет, ну-ну. И Серый может быть спокоен, не так ли?