Он хмыкнул.

— Я тебя запру. На всякий случай.

Она закатила глаза.

Разумеется, когда он, наивный болван, вернулся с упаковкой но-шпы, шоколадкой и гематогеном (это ему аптекарша посоветовала для поднятия иммунитета), Саши и след простыл. Конечно, она же знала, где лежат запасные ключи. Вот он придурок!

Никита ринулся на улицу — её не видно. Пробежал до остановки — кроме мокнущей под дождем парочки школьников, никого. Даже позвонил ей на телефон (для этого пришлось вспоминать Сашин номер, потому что из телефонной книжки он его удалил) — длинные гудки.

Так, она сказала, что уедет к Егору. Никита набрал его номер.

— Алло? — недовольно отозвался тот.

— Саша у тебя?

— Угу.

Никита повесил трубку. Значит, доехала и жива. Что ж, дальше — не его заботы. Он всего-то старался быть, как она выразилась, хорошим мальчиком.

39.

Я вызываю такси на улице, спрятавшись за углом дома Герасимова, боясь, что он будет искать. Нельзя ему видеть меня слабой, лишенной брони. Он непременно этим воспользуется. К тому же эта его показная забота — нет ничего хуже. Мне кажется, что всё как раньше, что мы — одно целое; но я-то знаю: это не так.

Еле дохожу до квартиры — мутит, ноги ватные. Надо всё-таки сходить к врачу, провериться, но не ради меня; а ребенка, которому не мать досталась — сущее наказание. Нажимаю на звонок и падаю без сил, скатываюсь по стене. Глаза слипаются. Из горла вырывается стон, и я проваливаюсь в зыбкий что пески сон.

Мне снятся заботливые руки и ворот рубашки, пропахший терпким одеколоном. И колючий подбородок, такой колючий, что царапает кожу. Я глупо улыбаюсь во сне и даже мурчу что-то нелепое.

Слышу, как визжат дверные петли. И вскрик. Егор. Он поднимает меня на руки и, почему-то укачивая, тащит в квартиру. Глаза разлепляются с трудом.

— Что с тобой, Сашенька?! Мамочки! Я звоню в скорую!

Приходится собрать остатки себя в кучку, чтобы заговорить твердым голосом и убедить Егора никуда не звонить. Он укладывает меня на мягкое покрывало, стаскивает рубашку, джинсы, и я остаюсь в одном белье, совершенно беззащитная. Неуютно.

— Саша! — вскрикивает. — Что с тобой произошло?!

Меня едва не сбила машина, но водитель успел затормозить — вот и всё, что отвечаю. Да, он довез до дома; да, всё хорошо.

— Можно я вызову доктора? — скулит.

— Нет.

Мне бы полежать в тишине и покое. О чем я и прошу Егора, а тот безропотно уходит, обещая не тревожить до завтрашнего утра.

Память восстанавливается с задержкой, потому и про смерть Иры, и про разорение «Ли-бертэ», и про окончательный разрыв с семьей я вспоминаю погодя. И мне хочется разреветься, но слезы закончились. Лежу и смотрю воспаленными глазами в потолок, белый и идеальный, как сам Егор. В этой квартире все вещи лучше, чище, правильнее меня. Я — единственное приобретение Егора, которое не стоит и гроша ломаного. Меня не поставить на полочку, мной трудно восхищаться, с меня нельзя стирать пылинки.

Встаю, на трясущихся ногах, по стеночке, доползаю до ванной.

Кошмар! Под глазами чернеют синяки. Губы белые, потрескавшиеся. Чучело. Неживое существо, оболочка человека. Долго смотрю на себя, пытаясь разглядеть что-то прежнее. Какую-нибудь эмоцию. Капельку жизни.

Иду к Егору, который постелил себе на кухонном полу, только бы не мешать едва живой мне. Сколько же я причинила ему боли. Я — боль, я — зло, я — тьма, и я всё только порчу.

— Прости меня. За всё. Я завтра же съеду, — обещаю, держась за косяк.

— Нет! — восклицает Егор и хочет дотронуться до моего запястья, но отдергивает руку в последний момент. — Саша, ты съедешь, но когда придешь в норму.

В его голосе сплошная безысходность. И я понимаю, почему он не удивлен, почему не спрашивает о причинах. Он прекрасно знает, что я его не люблю. Знал всегда, но надеялся, что стерпится-слюбится. А я продолжала играть, не отпускала, держала на привязи. Какая же я гадкая, какая же двуличная. Дрянь, одним словом.

— Только когда оклемаешься, — проговаривает Егор, бережно обхватывая меня за талию. — Тогда я отпущу тебя на все четыре стороны.

Он возвращает меня под одеяло и, поцеловав в макушку, желает спокойных снов. Мои сны никогда не будут спокойны. Завтра вернется страх.

Тогда.

40.

Саша уже знала, что осуществит свой план не рывками, а одной связкой. Как в танце: раз-два-три-четыре. Для начала ей был нужен информатор, и оказалось, что на работе Никиты есть очаровательный мальчик Егор. Двадцатипятилетний, вполне обеспеченный, но отчего-то совершенно нелюбимый женщинами. Бывают такие, которые и одеваются хорошо, и говорят грамотно, а девушки от них нос воротят: слишком уж они правильные. Саша стала его тайным увлечением. Она не подпускала его слишком близко, но писала теплые сообщения и поддерживала во всем. Никогда прежде она не была обольстительницей, но новую роль отыграла успешно. Егор таял, радовался их духовной связи. Он стал легкой добычей, и теперь Саша могла узнать всё о работе Никиты.