В селенье Катя не стала задерживаться надолго, потешила любопытство жителей, выслушала их послания и пошла дальше. Эта часть обжитой земли была столь популярна у торговцев, что гостевые дома рассыпались вдоль трактов очень густо, и девушке редко приходилось ночевать возле костра, как и идти пешком. Быстрей, чем она шла, разлетались только слухи о ней. Не раз и не два она сталкивалась с изумившим её явлением: её караулили по тракту и зазывали заглянуть погостить. Но бывало, что и сама она заходила и просилась на постой.

***

В это село Катя забрела в разгар весны. Она застала жаркий спор прямо на улице, переходящий в крики и демонстративные уходы. Люди были так возбуждены, что девушка только через полчаса смогла добиться хоть сколько-нибудь внятного, хоть и путаного ответа на вопрос, что у них случилось.

Их деревушку, как и многие за последние года, задел мор, но забрал он немногих, а в конец зимы в лесу помёрз один из мужиков насмерть. Молодой он был, жену-сироту молодую оставил беременной. А несколько дней назад вдова та и родила, только тяжело ей роды дались, теперь встать не может. Им всем девку жалко, но сейчас в поле работы много, а работников не хватает. Они и согласны, раз так получилось, и её делянки вспахать и засеять, не звери же, но оставить присмотреть за больной никого не могут — даже детей с собой утром в поле забирают и затемно только возвращаются.

— А может я с ней и ребенком посижу, пока она не оклемается? — выслушав жителей, предложила Катя. — А потом и сами разберётесь. Только оставьте подробную инструкцию чем и как лечить.

Селяне переглянулись, довольные, закивали, и просто показали ей нужный домик — совсем крошечную избушку, пообещали зайти по пути в поля и разошлись по домам

Катя решительно выдохнула страх и, постучавшись, зашла в указанный домик. В сенях было пустовато, только вдоль стены угадывались несколько вёдер, метла и что-то из инвентаря. В комнате же, душной и тёмной, робко горела лучинка и тихо похныкивал ребёнок. Молодая мама лежала рядом с малышом и ворковала что-то утешительное, и, как не скуден был свет, но слёзы в её глазах всё же были заметны сразу.

Девушка простояла несколько секунд в растерянности, а потом решительно начала открывать окна и двери, впуская свежий тёплый воздух и утреннее солнце внутрь. А потом присела рядом с женщиной.

— Что случилось? Чем я могу помочь?

Молодая мать покрепче прижала к себе новорожденного, и вокруг отчётливо запахло прокисшим молоком, а на пелёнках стало видно мокрое пятно. Катя усмехнулась, вспомнив собственных младших сестрёнок, и постаралась как можно ласковей улыбнуться:

— Где лежат чистые пелёнки? Я помогу перепеленать малыша? Это девочка? А где вода, чтобы подмыть ляльку?

— Кто ты? — наконец откликнулась женщина, всё так же крепко прижимая к себе малыша.

— Я Катя. Многие называют меня Катя Чистые Руки. Твои односельчане обо мне слышали, они же и отправили меня к тебе. Так, где вода и пелёнки?

Имя юродивой, слухи о которой на несколько дней, а то и недель опережали её, подействовало почти магически, сразу внушив доверие.

— Это мальчик. Саррином назову. Вода должна была на печке остаться, а пелёнки вот в том сундуке.

— Сейчас всё сделаю. И сыну твоему, и тебе помогу.

Катя нашла всё необходимое, осторожно взяла устало плачущего ребенка и с лёгкой улыбкой развернула свёрточек. Влажным обрывком тряпочки осторожно обтёрла малыша начисто и, запеленав в чистый отрез, вернула обратно. Малыш тыкнулся носиком в маму, просительно пискнул и затих, напившись молока. Юродивая наблюдала за мальчиком и вспоминала, как в двенадцать лет помогала маме с самой младшей сестрёнкой — пеленать, купать, а потом и кормить с ложечки, заодно следить и за средней сестрёнкой-третьеклашкой. Вот всё и пригодилось, а из уголка глаза покатилась слеза. Но пока было не время для тоски по детству: дом следовало привести в более подобающий вид, да и женщине необходимо было помочь позаботиться о себе.

И работа закипела: проводить молодую мать, поддержать, пока она умывается, помочь переодеться и застелить чистое на постель; сварить нехитрую кашу, вымыть полы и протереть стены, застирать грязные пеленки... Одна из селянок принесла лекарство для роженицы — горько пахнущую настойку, которая якобы быстро поставит на ноги. Но больше в мирок избёнки в ближайшие часы никто не заходил.

Катя, уставшая за день, уснула, едва легла, и до самого утра не слышала ни шума за прикрытым на ночь окном, ни недовольной возни снова промокшего мальчика. На следующий день молодая мать — Копита — наблюдавшая за неожиданной помощницей, нашла в себе достаточно любопытства, чтобы начать осторожный расспрос.

— Ты, наверное, много где была. Счастливая. А я только родную деревню да мужнину, — с завистью в голосе тихо, чтобы не потревожить засыпающего малыша, проговорила Копита. — Интересно, что же в большом мире...

— Мир, может, и большой, но я видела только маленькую его часть, — откликнулась Катя, придирчиво рассматривая горшки и сковородки, прикидывая, что же приготовить. Подумала и, взяв успокаивающий тон, продолжила чуть нараспев: — Большинство деревенек и сёл, встретившиеся на моём пути, очень похожи на эту. Несколько дворов, иногда отгороженных высоким частоколом, огородики... Редко встречались и богатые сёла, но они возле столиц. Города друг от друга отличаются намного больше, чем деревеньки. Особенно это видно для городов чисто людских и тех, где есть эльфийские кварталы. Эти отличия сложно описать, но они чувствуются и в поведении жителей, в их разговорах. Но больше времени я провела не в деревнях и городах, а в дороге между ними. В этом ли счастье?