...
– Но послушайте, Кузина, ведь утром вы говорили совсем иначе, Бахарев устало вздохнул. Соколов сочувственно взглянул на него.

– А девочке стало стыдно. Увидела нас, и сразу вспомнила, кто нападал, а кто выручал.

– Шевченко, вам слова не давали.

– Молчу, молчу, товарищ лейтенант.

– Ну что же будем делать с вами, Кузина. Почему вы так часто меняете свои показания?

– Я испугалась, сильно испугалась, товарищ следователь.

– Вот видите, она тоже его видела!
– издал торжествующий вопль Крохалев, но тут же смолк, получив чувствительный пинок от Шевченко.

– В чем дело, Крохалев? Кого она видела?

– Ну того, кто на нее напал, - замялся Хомут.

– Очень ценное наблюдение, - заметил Бахарев.
– Ну хорошо, кто видел, что находилось в руках у неизвестного в тот момент, когда он наносил удары Полынцеву?

– Нет, не видела, - замотала головой Кузина. По крайней мере на этот вопрос она ответила искренне.

– Я не видел, - промямлил Крохалев.

– Поди, разбери! Тогда уже не до того было, - заверил Шевченко.

Соколов крутанулся на стуле. Неувязочки! Но как от них избавиться, если все свидетели уже спелись друг с другом. Ни допрос Кузиной, ни очная ставка ничего не дала. Все сходилось на каком-то никому неизвестном парне, у которого было какое-то новое, непонятное орудие убийства.

Отпустив Шевченко и Крохалева, Соколов сунул Кузиной пачку фотографий, на которых мог быть изображен тот самый неизвестный. Но, просмотрев снимки, Кузина не опознала никого. Кто же мог быть там, и что же такое находилось у него в руках? В это время принесли подробное заключение экспертов.

– Ого, они утверждают, что следы на горле Полынцева оставлены клыками крупной собаки или волка, - сказал Соколов, вскочив со стула и усаживаясь на краешек стола.

– Ну не было там собаки, остался бы хоть один след. Ты ведь не хочешь сказать, что собаку спустили на веревочке с балкона, а затем подняли обратно.

– Но что тогда было у него в руках?

– Да бог его знает. Чего только люди не придумают.

– Я не бог, поэтому не знаю какое-такое оружие может разорвать горло подобным образом.

– Так ты что, предлагаешь поверить Крохалеву?

Соколов пожал плечами и промолчал.

Вечером все собранные материалы были представлены майору Колбину. Он задумчиво полистал принесенные бумаги и произнес:

– Значит никто ничего?

– Никто ничего, товарищ майор, не знают, не предполагают, но обещали опознать при очной ставке.

– Фотографии показывал?

– Разумеется, товарищ майор.

– Хорошо, можете идти.

Конец рабочего дня. Еще раз следствие зашло в тупик. Кто же он, таинственный незнакомец, перепугавший всех своим видом. По свидетельским показаниям это пятнадцатилетний пацан, хладнокровно убивший почти что сверстника каким-то таинственным предметом.

Колбин поднялся из-за стола, подхватил угрожающе накренившийся портфель, выключил свет в кабинете и закрыл дверь на ключ. Он медленно спустился по лестнице, прошелся по коридору первого этажа и вышел на улицу.

Было холодно. Ветер гнал поземку по темной заснеженной улице. Колбин поднял воротник пальто и быстро зашагал к остановке автобуса.

Итак, еще одно нераскрытое дело на его отдел. И это в тот момент, когда начальство требует как можно скорее разобраться с квартирными грабежами. Как не вовремя!

Неясное кольцо вокруг луны предвещало морозы. На стене трехэтажного здания новой школы две девочки-первокласницы выкладывали снежками огромные буквы матерных слов.

Глава восьмая. Ночные прогулки.

Не прочитав обо мне лично ни единого слова в предыдущей главе, вы, наверное, подумали, что у этой истории сменился главный герой. Как бы не так. Просто наиболее значительные события шли теперь без моего участия. Я не знаю, кем выгляжу в ваших глазах сейчас: последней сволочью или бездумным героем. Я убил человека, загрыз, растерзал и, честно говоря, не испытываю никаких угрызений совести. Как ни крути, а мне пришлось его убрать, и страшно подумать, чтобы произошло, не сделай я этого. Ну да плевать. Неуловимые мстители постреляли раз в десять больше народа, за что им слава и почет. А мне не нужно ни первого, ни второго. Пусть лучше никто и никогда не узнает о моем подвиге.

Утром следующего дня я не пошел на занятия, а отстирывал от крови свитер и неуклюже зашивал порванное ножом место. Рана к утру окончательно затянулась и только небольшие белые шрамы отмечали теперь места, где побывало лезвие ножа. Я отлично понимал, что афишировать ночное приключение не стоит зачем наживать себе лишние неприятности. Безусловно, это подняло бы меня в глазах Кирпича и его команды, но их мнение меня уже не интересовало. Кроме того, длинный язык уже сгубил немало народа, и над этим тоже следовало задуматься. Но у меня теперь была своя, особая, отличная от других жизнь, и мне требовалось только одно - чтобы в нее никто не лез и не вмешивался.