– Вы с повитухой? – спрашивает, а сама вся трясётся. – Брат побежал за повитухой, но его давно нет.

– Показывай, что случилось, - отвечаю. Меч прячу в ножны, чтобы не пугать девчонку.

И снова этот крик, орёт так, будто ей щипцами язык вырывают.

Я забегаю и вижу картинку. Лежит полураздетая крестьянка и орёт. А живот страшно раздут, сейчас треснет.

– Вы же умеете принимать роды? – тоненьким голоском спрашивает девочка.

Мне уже от одной этой мысли страшно.

– Сейчас глянем, - подхожу ближе.
– Дышите, - говорю, - дышите чаше. А я сейчас посмотрю. – И зачем я это сказал? Хватило одного взгляда и меня вывернуло прямо рядом с её родовыми водами, отчего неприятный запах лишь усилился.

«И зачем я на это посмотрел? Теперь ничто в моей жизни не будет как прежде».

Вдруг слышу голос Малка:

– Сэр Овидий, выйдите на свежий воздух вам поплохело, я сам роды приму. – Он уверенно подходит к крестьянке, кладёт ей под голову свой вещмешок и показывает, как ноги держать, как дышать, как тужиться.

– А-а-а-ахрг!
– снова истошный крик. А у меня уже голова кружится.

– Надо горячей воды, - говорит Малк девочке. Она убегает куда-то, возвращается с ведром воды, ставит на камин. И снова этот крик. Я вроде как должен присутствовать, но встать не могу, ноги подкосились, а перед глазами оранжевые круги.

– Тряпки, ветошь есть? – суетится Малк. Он закатывает рукава, моет руки и что-то там «колдует» над крестьянкой.

– А-а-а-агхр! – под последний крик вылетаю во двор и блюю уже под старым дубом. Отчётливо вижу среди блевотины останки зайца.

«Терпи. Терпи!
– сжимаю зубы. – Чего расклеился как девчонка».

 И снова крик. К дому подбегает парнишка лет девяти.

– Быстрее, быстрее, - кричит он старухе, которая ковыляет далеко позади. Заметив меня, он останавливается и с настороженностью смотрит.

Очередной крик и, наконец, детский плач. Залетаем в дом. Малк держит на руках младенца. Тот весь фиолетовый с пятнами, а голова вытянутая. Инопланетянин что ли?

– Ах, какой у вас красивый сынок родился, - улыбается Малк, аккуратно вымывает ребёнка и закутывая в тряпки. – Сэр Овидий, не желаете пуповину обрезать?

Меня шатает и снова хочется блевать, но я держу себя в руках. Достаю кинжал.

– Как вы сыночка хотели назвать? – спрашиваю. Мать что-то лепечет, но я её не понимаю, аккуратно кинжалом обрезаю пуповину. Малк умело завязывает её на узел.

– Пускай растёт здоровеньким, – протягивает ребёнка матери.

Выходим во двор. Малк глубоко вздыхает с чувством выполненного долга.

– Ты где научился роды принимать, - спрашиваю, на него не смотрю, смотрю в землю, пытаюсь справиться с тошнотой.

– Я у своей матери роды принимал, больше было некому.

– Ты же говорил, что она умерла.

– Ну так после родов и умерла, - как ни в чём не бывало, отвечает Малк. – Потом умерли брат и сестра, а меня в рабство продали.

– Да-а-а, - говорю, - тяжёлое у тебя было детство.
– И как ты вырос таким жизнерадостным, - «если это можно назвать вырос», хотя для полурослика – наверное, таки вырос.

– А мне нельзя унывать. Если только начну – сразу от тоски помру как все мои родные. Мне нужно жить и радоваться хотя бы тому, что живой.

– По ходу, это жена нашего солдата. Как ей теперь сказать, что её муж погиб? Ей же сейчас волноваться нельзя – молоко пропадёт.

Вижу старушку повитуху, она как раз домой возвращается.

– Ей, бабушка! – окрикиваю.

– Чего тебе, - на меня смотрит и беззубым ртом чавкает.

– Тут такое дело. У нас весть плохая, надо счастливой мамочке сказать, что у неё муж погиб.

– Ай, горе то, горе! – хватается за голову старушка. – Как же они теперь одни без кормильца.

Вижу, приоткрылась дверь, на нас смотрит старшая дочь роженицы.

– Девочка иди сюда, - говорю ей добрым голосом. Подходит, в глаза не смотрит.

– Вы папины друзья?

– Ну, можно и так сказать, - не знаю что говорить. Как сказать восьмилетней девочке, что у неё умер отец.

– Значит, папа больше не вернётся? – серьёзно спрашивает она.

– Нет, - качаю я головой, – но ты должна быть сильной. У тебя ещё есть мама и братик, маленький братик сегодня родился. Это ж такая радость.

Вижу, что плачет, хотя пытается это скрыть.

– Вот, - говорю, - это последнее письмо от папы. – Возьми ещё.