Я падаю на бок. Думаю, это гораздо лучше, чем упасть на спину. По крайней мере, так я хоть могу видеть всю камеру.

Я смотрю на Люциуса, отчаянно желая, чтобы он предпринял что-нибудь, что угодно, чтобы помочь мне. Но он даже не смотрит на меня. Куда угодно, но только не на меня.

Трус.

Это единственная мысль, что утешает и успокаивает меня.

— Продолжай, Антонин, — бесстрастно говорит Белла. — Теперь она не будет сопротивляться, можешь быть уверен в этом.

— Это действительно так необходимо, Белла? — спрашивает Люциус, глядя на нее с выражением крайнего неодобрения. — Мы выше этого. Она же маггла, в конце концов…

— Ты сказал, что она слишком гордая, — бросает она. — А какой наилучший способ сломить гордость? Как ты сказал, она всего лишь маггла. Это делает ее чуть лучше животного. А животному не нужна одежда. Логично?

Он не отвечает, но согласно кивает.

Этот кивок — еще один пункт к моему списку причин ненавидеть его.

Я внутренне содрогаюсь, когда Долохов склоняется надо мной, мучительно медленно избавляя меня от каждого предмета одежды. По коже побежали мурашки, и… нет, нет, НЕТ! Этого не может случиться. Я хочу к маме и папе. Я не могу позволить им увидеть меня голой, они не могут, нет…

Люциус не смотрит на меня.

Я же не отрываю от него взгляда. Хотя, я делаю это в большей степени для того, чтобы отвлечься, чем по каким-то иным причинам.

Я так сильно его ненавижу. Я цепляюсь за это чувство, чтобы сохранить рассудок.

Смотри на меня, трус!

Хлопья засохшей крови сыпятся на меня, когда мою футболку снимают через голову. Стоп, не надо. Пожалуйста, прекратите!

Я бы молила их, если бы могла говорить.

Он снимает с меня грязные джинсы. Медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая мои ноги.

Когда я думала о том, что неплохо было бы переодеться, я вовсе не это имела в виду.

Люциус все еще не смотрит на меня. Его взгляд блуждает где-то на полпути ко мне.

Смотри на меня. Смотри на то, что ты не хочешь прекратить.

Настала очередь моего нижнего белья, и дыхание Долохова учащается. Меня могло бы вырвать, если бы было чем.

Я смотрю на Люциуса, слезы текут по щекам от унижения. Он ведь не посмотрит на меня. А почему нет?

Почему?

СМОТРИ НА МЕНЯ!

«ТРУС!» — кричу я про себя, вложив всю ненависть в это маленькое слово.

Его лицо омрачается. Он ведь слышит, о чем я думаю. Отлично. Тогда, возможно, он сможет почувствовать всю силу моей ненависти и злости.

Холодная, липкая рука ложится на мои ребра, а я даже не могу вздрогнуть. Боже, как это низко! Неужели Долохову недостаточно того, что ему позволили раздеть меня?!

Но едва он коснулся меня, как тут же отдернул руку, словно обжегшись.

— Я позволил тебе смотреть на нее, но ты не можешь ее трогать, — Люциус направил палочку на Долохова. — Она грязнокровка, помни это. Попытайся сохранить хоть какое-то достоинство.

— О, да ладно, — умоляюще начал Долохов, но Беллатрикс оборвала его.

— Нет, Антонин, таких, как она, трогать нельзя. Сам знаешь.

Если бы я могла, то задрожала бы.

Долохов неохотно отходит от меня, и я чувствую, как мое тело сотрясает дрожь. Знакомое ощущение — значит, я снова могу двигаться. Я сажусь так быстро, как только могу, прижимая колени к груди в попытке прикрыться.

Я смотрю на них. Снизу — вверх. Долохов плотоядно смотрит на меня. Беллатрикс злорадно улыбается. Выражение лица Люциуса невозможно прочесть.

Мне жаль, что я не владею Легиллименцией, как он. Я бы все отдала, лишь бы узнать, о чем он думает. Я никогда еще не встречала настолько сложного и скрытного человека.

— Итак, — Беллатрикс поворачивается к Люциусу, — что нам нужно узнать у нее в первую очередь?

— Какие отношения у Поттера с его родственниками, — бросает он будничным тоном. — Пока что она нам ничего не сказала. Она утверждает, что он никогда не упоминал о них.

— А то! — она ухмыляется, глядя на меня. — Какие методы вы уже использовали, чтобы заставить ее говорить?

— Антонин применил одно заклинание, — безразлично говорит Люциус. — Но, похоже, оно не возымело должного действия.

Не возымело должного действия? Я бы посмотрела на него после пяти минут под этим заклинанием. Я бы сама его наложила. А потом смотрела, как ублюдок кричит и корчится в агонии. О, да!

— А, его любимое! — ухмыляется Беллатрикс, поворачиваясь к Долохову. — Я, конечно, восхищаюсь им, Антонин, но все же, иногда стоит менять тактику…