Долохов тихо засмеялся.

Белла? О, пожалуйста, только не эта злобная дрянь!

— Но неважно, — продолжает Люциус. — Если мы лишим ее удовольствия лицезреть все с самого начала… возможно, это научит ее впредь быть более пунктуальной.

Может быть, она не придет. Хотелось бы надеяться, что я буду только с этими двумя.

Нашла на что надеяться…

Люциус поворачивается к парящим в воздухе письменным принадлежностям и четко произносит, так же, как вчера:

— Люциус Малфой при содействии Антонина Долохова возобновляет допрос заключенной грязнокровки Грэйнджер в камере номер пятнадцать.

Я НЕНАВИЖУ, когда он так меня называет…

И сейчас до меня вдруг доходит, что он никогда не называл меня по имени.

Боже, как болит голова.

Перо скользит по пергаменту, оставляя чернильные следы, а Люциус поворачивается ко мне.

— Мисс Грэйнджер, — это звучит почти вежливо, — полагаю, Вы помните процедуру. Мы будем задавать вопросы, и если Вы ответите на них недостаточно честно, тогда Вы будете наказаны. Все ясно?

Я слегка киваю и больше ничего. Нет смысла притворяться, что я не понимаю его. Теперь я понимаю все очень хорошо.

Он чуть улыбается мне. Возможно, он думает, что я наконец-то буду делать все так, как он скажет.

— Очень хорошо. Для начала, думаю было бы интересно услышать от Вас рассказ об отношениях Гарри Поттера со своей семьей.

Семья Гарри. Он, должно быть, имеет в виду Дурслей. Они не собираются узнавать, что Гарри думает о своих погибших родителях.

Я могла бы ответить на этот вопрос. Гарри ненавидит Дурслей, и сказать Люциусу можно спокойно — от этого все равно не будет никакого толка. Это лишь значит, что Волдеморт не сможет использовать их, чтобы добраться до Гарри.

Но я не собираюсь облегчать Люциусу задачу.

Им. Он ведь больше не один.

В некотором смысле, мне даже жаль, что он не один. По крайней мере, я знаю, чего от него ожидать. Я ума не приложу, что могут предпринять Долохов или Беллатрикс Лестрейндж.

Он ждет ответ.

— Его родители мертвы, Люциус, — он слегка вздрагивает, когда я произношу его имя. — Я думала, что всем это известно.

Я вновь чувствую пощечину, но я так привыкла к этому, что даже не перевожу дыхание. Я прямо смотрю ему в глаза.

— Во-первых, грязнокровка, я думаю, что ясно дал понять, что не потерплю неповиновения. Во-вторых, ты прекрасно знаешь, что я спрашиваю тебя не о его родителях. Я говорю о тех, с кем он живет. Его тётка, дядя и кузен. Не строй из себя дуру. Тебе это не идет.

Что он хотел этим сказать?

Неважно.

Я не могу ответить, даже если эта информация не причинит никому вреда. Я не могу ответить на его вопрос, потому что не могу позволить ему вновь победить меня.

— Мне жаль, — говорю я, внимательно наблюдая за его реакцией, — но Гарри никогда не упоминал о своей семье. Я ничего о них не знаю.

Он глубоко вздыхает. Он знает, что я лгу. Конечно, знает. Он подходит ближе и хватает меня за подбородок, глядя мне прямо в лицо.

— Вы выглядите усталой, — произносит он почти с ноткой заботы в голосе. — И если быть совсем уж честным, вы выглядите просто ужасно. Вряд ли Вы сможете сегодня вынести пытки.

— Со мной все в порядке! — мой голос больше похож на шипение, хоть в голове и пульсирует, а в ушах шумит. — Я вполне способна выдержать все, что Вы для меня задумали. И думаю, хватит терять время, пора покончить с этим, потому что я все равно Вам ничего не скажу.

Я жду, что он улыбнется, воспользуется тем, что я дала ему повод причинить мне боль. Я жду, что он заставит меня говорить.

Но нет. Он долго смотрит на меня, сжимая мой подбородок.

— Не очень умно с Вашей стороны провоцировать меня, мисс Грэйнджер. Я думал, что вчера ясно дал понять, к чему это приводит. — Кончиком своей палочки он убирает локон с моей щеки. — Не будьте дурой, сейчас…

— Я не дура, — огрызаюсь я. Меня задевает то, что он называет меня так. — Если бы я была дурой, тогда я бы без колебаний выложила вам все об отношениях Гарри со своей семьей.

Он с шумом втягивает носом воздух, а его губы сжимаются в тонкую линию.

Осознание, что я вывела его из себя, приводит меня в ужас, но, в то же время, заставляет меня ликовать. Я чувствую удовлетворение. Маленькая частичка власти, которую я имею над ним — это возможность вывести его из равновесия.

— Да брось, Люциус! — я слегка вздрагиваю при звуке голоса Долохова. Я почти забыла о его присутствии. — Она не собирается отвечать. Ее нужно подтолкнуть… Преподадим ей урок…

— Нет, — говорит Люциус, все еще глядя мне в глаза. И я точно знаю, что его слова предназначаются мне. — Сначала я дам ей возможность сказать нам все по доброй воле.