Не могу поверить! Если он хочет причинить мне боль, то почему не сделает это сам?

— Трус, — шепчу я.

Он видит меня, в то время как другие — нет. Улыбка мгновенно исчезает с его лица, когда он читает по моим губам.

Беллатрикс подходит ко мне, наклоняется и заглядывает мне в лицо. Я выдерживаю ее безумный взгляд, стараясь выглядеть безразличной.

— Ты, кажется, вспотела, — с презрением говорит она. — Здесь слишком жарко для тебя? Я почему-то думала, что эта камера находится на северной стороне.

Она обратила на это внимание? Мне так жарко, мои волосы прилипли к влажной шее.

— Наверное, на тебе слишком много одежды.

Нет. О, Боже мой, нет!

Я застываю. Паника охватывает меня.

Я смотрю на Люциуса, ожидая, что он остановит Беллу, как ранее остановил Долохова. Но, нет, он молчит. И, чуть нахмурившись, смотрит на Беллатрикс.

Она выпрямляется.

— Вставай, грязнокровка, — приказывает она. — Это невежливо, сидеть в присутствии тех, кто выше тебя.

Она так похожа на Люциуса. Может быть, он женился не на той из сестер Блэк? Господи, какой дьявольский союз тогда бы был!

— Как вы думаете, почему я до сих пор на полу? — тихо произношу я. — Я не вижу здесь никого, кто «выше» меня.

Она продолжает улыбаться, глядя на меня.

— Боже мой, — с притворным сочувствием в голосе говорит она. — У девочки, оказывается, были соображения по поводу ее положения. А, впрочем, неважно, я найду способ это исправить.

Она направляет на меня свою палочку.

Я вздрагиваю, потому что по спине проходит волна боли. Потом еще. И еще.

И опять.

И с каждым разом становится все больнее и больнее.

Вставай, Гермиона. Оно того не стоит.

Я заставляю себя подняться на ноги. Я едва могу стоять, но боль ушла.

Я смотрю на них. Беллатрикс победно улыбается. Долохов смеется надо мной. Лицо же Люциуса словно застывшая маска.

— Она, конечно, упрямая, — говорит Беллатрикс. — Но, если ее раздеть, то справиться с ней будет проще, — она поворачивается к зятю. — Хочешь сам это сделать, Люциус?

Он кривит рот в отвращении.

— Уволь, Белла. Я только полчаса назад поел.

От этих слов по-настоящему больно. Они — как пощечина. Не знаю почему, но мне это неприятно. Он так старается заставить меня почувствовать себя настоящим дерьмом.

— Как хочешь, — Беллатрикс пожимает плечами, поворачиваясь к Долохову. — Антонин? Я знаю, тебе это… нравится. Ты можешь это сделать.

Долохов подходит ко мне, ликующе потирая руки. Я буквально чувствую, как мой желудок сворачивается. Я отшатываюсь назад, но он лишь посмеивается, наслаждаясь этой игрой.

Отойди от меня, не трогай меня, я не хочу, чтобы…

Я спиной наталкиваюсь на стену. Вжимаюсь в камень, а Пожиратель Смерти стоит передо мной так близко, что я чувствую его зловонное дыхание. От этого хочется блевать.

— Я собираюсь сполна насладиться этим, — он практически облизывает губы в предвкушении.

Я не дам ему сделать это!

Не позволю им!

Его рука проникает под мою футболку и ложится на мой живот. Все мои мышцы невольно напрягаются. Я не выдерживаю. И пинаю…

Он отскакивает назад, издавая громкий рев, и хватается за пах. Беллатрикс визжит от смеха. Я смотрю на Люциуса, чтобы увидеть его реакцию на «неповиновение» с моей стороны.

Уголки его губ едва заметно приподнимаются, как будто он подавляет желание рассмеяться.

— Ах ты, маленькая сучка! — ревет Долохов, прерывая их чрезвычайно веселую реакцию. Он делает движение в мою сторону, но Люциус хватает его за руку, прежде чем тот успевает дотянуться до меня.

— Ну-ну, Антонин, не принимай это близко к сердцу, — успокаивающе говорит он. — Ты должен понять ее. В конце концов, какая уважающая себя женщина позволила бы тебе приблизиться к себе без должной оплаты?

Беллатрикс усмехается, пока Долохов краснеет от негодования.

Она направляет на меня свою палочку, и я падаю на пол. Я пытаюсь пошевелиться… но мышцы слабые и вялые.

Это, определенно, то же самое заклинание, которое Люциус наложил на меня в лесу.

Ненавижу. Больше чем заклинание связывания, потому что сейчас мое тело все еще может двигаться, если кто-нибудь захочет этого. Они могут повернуть и положить меня так, как им удобно, и у меня не будет выбора, кроме как подчиниться.