— Они не мутанты. Ты не знаешь, что на самом деле происходит снаружи, и как режим всех нас дура… — его пальцы на моей шее сжимаются, мои глаза пульсируют от давления крови, угрожая выскочить через глазницы.

Череп вот-вот лопнет. Хрипя, я вцепляюсь пальцами ему в руку — он не ослабляет хватку.

— Перестань лгать и беги, пока можно! — Шторм снова отпускает меня, и я валюсь на колени.

Я делаю глубокий вдох. Кислород… Каждый вдох горит в моём горле, но пульсация в черепе становится слабее.

Кашляя, я подбираю планшет, на дисплее трещина. Вероятно, он больше не работает, но его всё равно надо забрать. Он не должен попасть в руки сената — возможно, они смогли бы что-нибудь найти, что совершенно точно не предназначено для их глаз. Хотя я всегда переписываю удалённые протоколы, рисковать не хочу.

В слепой панике я бросаюсь в спальню, собираю разбросанные костюмные брюки и белую рубашку и торопливо надеваю их, при этом постоянно вытирая глаза.

Шторм стоит в дверях со скрещенными на груди руками, обнажённый как бог — бог гнева — и не спускает с меня глаз. Его слёзы высохли, в глазах отражается чистая ненависть, грудные мышцы дёргаются. Надо убираться отсюда, пока он меня не убил.

Мне сложно осознать, что я покидаю Уайт-Сити, что я должен уйти от Шторма и каким-то образом выбраться через эту чёртову канализацию наружу. В Аутленд. В безопасность.

Я обуваюсь и сую планшет в свою докторскую сумку, которая всегда стоит наготове у входной двери, и поворачиваюсь к Шторму. Пришло время прощаться, только не похоже, что Шторм позволил бы мне поцеловать или обнять его. Он не отходил от меня ни на шаг, и тем не менее, успел надеть шорты.

— Я люблю тебя, — говорю я сквозь слёзы. Мою грудь словно пронзает раскалённое лезвие, от боли я едва могу дышать. — Я никогда не хотел причинить тебе боль, поверь мне!

— Вон! — его голос тихий, но в нём слышится угроза. Глаза сверкают. — Надеюсь, тебя сожрут крысы.

Я так много хочу ему объяснить, только теперь в этом нет смысла. Нельзя больше раздражать его, надо радоваться, что он меня отпускает.

Я разворачиваюсь, судорожно вздыхаю и выхожу из своей квартиры, зная, что больше никогда сюда не вернусь.

Из страха, что лифт может застрять, — хотя раньше такого не случалось, — я спускаюсь по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступени. Поскольку после короткой ночи состояние моё не самое лучшее, много этажей спустя я достигаю подвала с ужасной колющей болью в боку. Поле ввода числового кода на стальной двери, которая открывает вход в подземку, расплывается у меня перед глазами. Сенат каждый день меняет набор цифр, хорошо, что в моей докторской сумке есть дешифратор кода. Я открываю сумку и достаю маленькое устройство, похожее на крошечный планшет.

Я снимаю с дешифратора чехол, через кабель подсоединяю его к панели ввода и запускаю. Не проходит и двух минут, как дверь отворяется, открывая чёрную глотку зловонного зверя. В нос ударяет запах гнили и сырости. Я уже был однажды там, но с сопровождающим. Меня вёл Джекс. Теперь я должен искать дорогу сам.

Я кладу в сумку маленький планшет и достаю большой. Когда я касаюсь треснутого дисплея, он лишь загорается. И больше ничего. Проклятье, я не могу предупредить Джекса! Моя единственная возможность связи уничтожена.

Сенат скоро узнает, что повстанцы собираются похитить Веронику, мне надо попасть в Резур до того, как они отправятся в путь, или перехватить их по дороге. Они точно пойдут через потайной тоннель, мы не разминёмся.

Когда я ступаю на лестницу, и тяжёлая дверь за мной захлопывается, мои зубы начинают стучать так громко, что этот жуткий звук отражается от бетонных стен. Ноги не хотят меня держать, сумка почти выпадает из вспотевшей ладони, как и планшет. Он даёт свет, и я могу видеть, куда иду. Джекс нацарапал на стенах тоннеля крошечные стрелки на уровне щиколотки, чтобы я нашёл выход, если однажды мне придётся бежать. Поэтому я следую указанию первой отметки, пока тоннель не раздваивается. Там мне приходится искать следующий указатель, на это уходит время. Так я буду идти вечно. Ни за что мне не успеть выбраться из этого лабиринта вовремя.

Я подвываю как ребёнок, потому что чувствую себя потерявшимся. Темнота со всеми этими странными звуками и отвратительными запахами, заставляет моё сердце бешено колотиться. Пульс барабанит в ушах. Пахнет смертью и разложением. Мимо меня шмыгают крысы размером с кошку, которые тоже здесь бродят. Я боюсь, что эти звери нападут на меня. Они оголодавшие и переносят болезни. Я безоружен, в моей докторской сумке лишь смехотворно маленький скальпель.

Чтобы отвлечься, я пытаюсь думать о приятных вещах, но перед глазами постоянно стоит искажённое болью лицо Шторма, его разочарование, его гнев.

Почему это так больно? Почему мне его не хватает? Наши отношения почти полностью были основаны на сексе и страсти. Мы не могли никуда пойти вместе, нигде показаться как пара. Кроме нас никто в Уайт-Сити не знал о наших отношениях.

Вся жизнь Шторма до сих пор состояла из воинской подготовки и поиска повстанцев. Если бы он не попал в больницу, то и не увидел бы ничего другого. И всё же, я знаю, по крайней мере, что он любит играть в компьютерные игры, любит есть курицу, спит на животе, и его гражданское имя Кейн Арчер. Знаю, что он чуткий и потрясающий любовник… Когда я вспоминаю наш последний секс, как Шторм мне отдался, мои глаза вновь наполняются слезами. Боже, как же ему должно быть больно. Он встречался с одним из повстанцев, против которых его натаскивали всю его жизнь.