— Вы правы, — ответила она, отступая и закрывая шкатулку. — Я не вмешиваюсь в вашу жизнь. Но вы столько боролись, вы так упорствовали, показывая характер, а сейчас решили разом сдаться? Признаться, я разочарована.

В дверь постучали, и когда Ланвен крикнула, чтобы заходили, появился мажордом.

— Его величество желает видеть вас к завтраку, метресса, — сказал он с учтивым поклоном. — Разрешите проводить вас.

Ланвен скрестила на груди руки, не поворачивая головы, а я посмотрела на свое отражение в зеркале. На меня смотрела женщина, у которой было мое лицо. Но эта женщина не могла быть мной. Слишком темные глаза, слишком темный взгляд — как грозовая туча, которая вот-вот прольется дождем и рассыплет молнии. Страх охватил меня с новой силой, и у женщины в зеркале вдруг горестно изломились брови. Я отвернулась, потому что боль, пронзившая сердце от этого видения была сильнее страха. Ланвен права. Я не должна отступать. Сдаться сейчас — это легко.

Разве я соглашусь пойти легким путем?

— Метресса? — повторил сэр Лиммерик. — Вы спуститесь к столу?

— Да, — ответила я, поднимаясь из кресла и выпрямляясь так, словно вместо жемчуга мою голову украсили короной. — Я и в самом деле голодна. Почему бы не позавтракать?

Девица Кадарн еле заметно кивнула и сказала:

— А я пока прослежу, чтобы ваши вещи перенесли в вашу новую комнату.

Сэр Лиммерик распахнул передо мной дверь, и я переступила порог, понимая, что назад дороги уже нет.

Я старалась держаться гордо, и когда навстречу нам с сэром Лиммериком попадались придворные и слуги, которые кланялись, приветствуя нас, я отвечала рассеянным кивком, глядя прямо перед собой.

И все же сердце захолодило от страха, когда мажордом громко объявил:

— Метресса дю Рой!

Как в золотистом тумане я увидела придворных, толпившихся вокруг стола, залитого солнечным светом. Солнце играло на кубках, кувшинах и чашах, отражалось в драгоценностях королевы и придворных дам, и… в глазах короля, который поднялся мне навстречу. Я сделала шаг вперед и поклонилась — так, как следовало кланяться сюзерену, встав на одно колено.

— Доброе утро, — успышала я голос короля, а потом почувствовала и его тяжелую руку на своем плече. — Мы ждали тебя.

Он повел меня к столу, и только теперь я заметила пустое кресло слева от кресла короля. По правую руку сидела королева, а рядом с ней — принц. Наследник усмехался углом рта, но желваки так и играли, и когда король усадил меня, сам пододвинув кресло, принц отвернулся, пробормотав что-то сквозь зубы.

Королева приветствовала меня, кивнув кротко и ласково, и я кивнула ей в ответ, но улыбнуться не смогла.

— Прочтем молитву, — велел король, усаживаясь между мною и королевой.

Он поставил локти на стол и сложил ладони.

Пока одна из фрейлин в свите королевы читала молитву, я скосила глаза, на его руки. Сегодня ночью они ласкали меня. Ласкали так откровенно… Я почувствовала, что краснею, и сразу уставилась на полупрозрачные дольки лимона, разложенные на фарфоровой тарелочке.

Королевский завтрак не отличался разнообразием и изысканностью блюд, но все было приготовлено отменно и восхитительно пахло. Здесь были вареные яйца под горчичным соусом, отварная первая спаржа — нежно-зеленая, политая растопленным сливочным маслом, были тончайшие ломтики ветчины, крохотные глиняные чашки с паштетом из потрохов, посыпанные укропом. Когда молитва была закончена, король преломил хлеб, давая тем самым знак, что можно приступать к еде.

Принц положил себе на тарелку ветчину с яйцами и энергично заработал челюстями, запивая кушанья светлым пивом. Королеве были больше по душе овощи и паштет, а король пробовал понемногу от каждого блюда. Он ел так же, как занимался любовью — увлеченно, одобряя то или иное кушанье.

— Попробуй паштет, — предложил он, заметив, что я вяло, ковыряю вилкой ломтик ветчины. — Он таки тает на языке.

Королева тут же пододвинула ко мне поближе одну из глиняных чашек, но принц вдруг громко произнес:

— Думаю, госпоже метрессе яйца придутся больше по вкусу, — он говорил преувеличенно учтиво. — Предложите ей яйца, отец.

— Дреймонд! — прошептала королева.

Король нахмурился, раздумывая, что ответить, потому что слова принца очень походили на оскорбление. По сути, они и были оскорблением, поданным под изысканным горчичным соусом. Я будто получила пощечину, но страх пропал. Глядя в наглое лицо юнца, я медленно отложила вилку и улыбнулась.

— Благодарю, ваше высочество, — сказала я тоже очень учтиво. — Но яйца можете есть сами. Мне больше по душе груши, — я взяла из серебряной вазы грушу — золотистую, не утратившую с прошлого года ни цвета, ни запаха. — Она такая сладкая даже на вид. Только попадет в рот — и сок потечет по губам, — и я демонстративно откусила от золотистого бока, держа фрукт на ладони.

В толпе придворных произошло замешательство — быстрый шепоток пролетел от одной стены до другой, но почти сразу стало тихо.

Бледное лицо королевы залил яркий румянец, а сама она потупила глаза. Король смотрел на меня, и я всей кожей ощутила, как волны страсти хлынули от него ко мне.

— Что-то есть расхотелось, — заявил принц. — Разрешите удалиться, отец?

Король кивнул, даже не посмотрев на сына. Принц отодвинул кресло, и оно противно скрипнуло ножками по каменному полу, поцеловал руку матери и ушел, проигнорировав меня.