Отец появился нескоро и набросился на Журку с упреками:

– Опять удрал. Что у тебя за манера дурацкая?!

Сказано: жди - значит, жди.

– Да ну, - отмахнулся Журка.
– Идем.

– Куда еще?

– Оформляться.

Отцу понравилось его рвение, он, одобрительно кивнув, направился вместе с Журкой в отдел кадров.

Оставив Журку в полутемном коридорчике, отец пошел к заву. Журка смотрел в окно, вниз, на проходившие машины. Он загадал: пройдет до выхода отца четное количество-примут, нечетное-не примут. Насчитал тридцать одну машину, и послышались знакомые, определенные отцовские шаги.

"Ну, все", - с болью подумал Журка и не обернулся, чтобы не показать своего огорчения.

– Все,-повторил отец, словно прочитал его мысли.
– Все в порядке.

Тогда Журка обернулся и, не помня себя от радости, обнял отца.

– Ну, ну, не теряй времени,-проговорил отец и покашлял от нахлынувшего волнения.

Начались трудные, суматошные, великолепные дни.

Все и всё сопротивлялось Журке, а он настойчиво преодолевал сопротивление, будто и в самом деле один против целой команды играл. Хуже всего было то, что противники его не спешили, все делали в замедленном темпе, как будто нарочно тянули время. В отделе кадров просили представить то одну, то другую бумажку: справку из военкомата, характеристику из школы, справку о здоровье. И не все сразу, а по отдельности. Принесет бумажку, скажут: "Хорошо! Теперь еще вот что надо".

И он опять бежит.

Но несмотря на всю эту волынку, настроение у Журки не падало. Он понимал: иначе нельзя. Лишь через все это лежит путь на завод, а значит, к ней, к Ганне. И потому все переносил покорно. Чем больше было испытаний, тем с большим рвением он осиливал их.

"Скоро, скоро... Осталось совсем немного".

Наконец все было преодолено, сделано, представлено, подписано, и вот в руках у Журки пропуск, еще временный, но долгожданный.

Он держал его крепко и осторожно и в десятый раз рассматривал каждую буковку, и все ярче, все живее представлял себе, как он завтра перешагнет ворота проходной, войдет в цех наравне со всеми рабочими, как увидит ее и целый день будет видеть и делать все, что она скажет, делать обязательно хорошо, лучше других, чт^ы она радовалась и гордилась им.

– Жура, Жура, Журавель,-раздался знакомый голос за его спиной, и цепкие руки схватили за плечи.

Перед ним стоял Колька Шамин со своей лукавой улыбочкой и качал круглой, как мяч, головой.

Журка не обрадовался и не удивился появлению товарища, и потому Колька спросил:

– Что, опять пружинка лопнула?

– Нормально. Вот... Пропуск получил.

– Тоже мне-счастье. Возьми мой в придачу.

– И ты на завод устроился?

– Заставили.
– И Колька нехорошо и витиевато выругался.

Журка насупился. Колька сказал примирительно:

– Тихо, старик... Лучше расскажи, как пролетело время? Почему ты-то здесь? Куда сдавал? На чем погорел?

– Да нет... Мы ж специализировались... У нас разряд.

Колька не дал закончить:

– Не узнаю десятого "б". Такая высота, и не на высоте... А я сочинение на тройку писанул. Хотел год позагорать, да родитель против. Он, знаешь, у меня идейный. Еще Медведь тут. Тоже в аппаратном. Не видел?

Журка передернул плечами.

– Слушай, старик.
– Колька привстал на носки, чтобы заглянуть Журке в глаза.-Надо ж отметить. Какникак, первый самостоятельный шаг. Не отрывайся от коллектива. Десятый "б" еще себя покажет. Договорились? В семь вечера у "Севера".

Он еще раз крутнул головой и скрылся в полутемном коридоре. А Журка отправился домой, готовиться к завтрашнему счастливому дню.

Возле кафе "Север" стояла толпа. Журка, приглядевшись, заметил, что стоят все те же праздные типы, которых так не любит Ганна и которые и ему стали теперь неприятны.

– Еще и дорогу загораживают, - пробурчал он и прошел мимо.

– Э-э, куда ж ты? Журавель!-окликнули его.

Подошли Колька Шамин и Медведь.

– Да ну, напрочь. Пошли в другое место.

– Все нормально. Хиляй за мной.

Они буквально продрались сквозь толпу и очутились в большом вестибюле с лестницами. На ступеньках стояли группки и парочки. Почти все девушки курили, показнб и далеко отводя руку с папиросой.

В большом зале, похожем на вокзал, было много народу. Все сидели за столиками и негромко переговаривались, но резонанс был такой, что в зале стоял гул, как будто вот-вот подойдет поезд.

Колька, очевидно, был тут не впервые, потому что чувствовал себя легко и привычно: кому-то кивнул, комуто помахал рукой. Хотя свободных мест как будто не было, он, поговорив с официанткой, сказал товарищам:

– За мной.

Они сели за длинный стол, покрытый стеклом, в неудобные кресла, почему-то напоминавшие Журке кресло зубного врача. (Однажды ему пломбировали зуб, и он запомнил это на всю жизнь.) Журка на минуту закрыл глаза, и гул в зале представился ему уже не гулом подходившего поезда, а гудением бормашины. Журка почувствовал неприятный вкус во рту и невольно проглотил слюну.