– Погоди. – Сара трет ладони друг о друга, а затем подносит их к моей груди.

– Что ты делаешь? – Отшатываюсь я.

– Мама говорит, я должна постоянно тренироваться, чтобы пробудить свой дар. Вот, пытаюсь увидеть, кто с тобой был.

– А, ясно. – Я пытаюсь не хихикать, глядя, как Сара, закрыв глаза, делает загадочные пасы руками перед моим лицом.

– Подумай о нем. Давай-давай.

– Хорошо.

Я на полном серьезе представляю себе Бьорна. Воскрешаю в памяти сцену у реки, вспоминаю, как парень вывел меня из леса к дороге, а затем вернулся к машине, где его ждали отец и дядя.

Вспоминаю, как опустила голову, когда они проехали мимо меня спустя минут пять, а затем долго смотрела вслед удаляющемуся автомобилю.

Хельвин рвался проводить меня до дома Сары, но мои доводы о том, что парню с секирой и в таком необычном одеянии лучше не попадаться на глаза местным жителям, подействовали нужным образом. Я видела, как он обернулся, когда машина отъехала на почтительное расстояние – наш разговор не мог не отложить серьезный отпечаток в его душе.

– Кто же это был, кто же это был… - Морщится подруга. Затем открывает глаза и уставляется на меня вопросительно. – Медведь?

Я начинаю хохотать.

Сара трясет головой и с недовольством осматривает ладони:

– Знала же, что это глупость! Нет у меня никакого дара. И не будет!

– Ты почти угадала. – Смеюсь я.

– Но почему медведь? – Хмурится она, продолжая пялиться на ладони. – Почему это пришло мне в голову? Бред же, да?

– Сара! Нея! – Нетерпеливо зовет Анна.

– Ой, мама ведь уже все приготовила для ритуала! – Подруга хватает меня за руку и буквально силой втаскивает за собой в трейлер. – Ты ведь взяла кулон?

– Да. – Вынимаю его из кармана и отдаю ей.

– Сюда. – Требует Анна, протягивая на ладони вышитый узором платок.

Я кладу в него кулон, и женщина завязывает его узлом.

– В чем будет заключаться ритуал? – Интересуюсь я, наблюдая за ее действиями.

Анна кладет на круглый столик железную тарелку, на краях которой выбиты какие-то странные символы, и в ее центр помещает платок с завернутым в него украшением.

– Ты голодна? Хочешь есть? – Игнорируя мой вопрос, спрашивает цыганка.

– Вообще-то, да, перекусила бы. – Признаюсь я.

– Отлично. – Бормочет она, подтаскивая к столу обветшалое деревянное кресло с высокой спинкой и почерневшими подлокотниками. – Садись!

Так, ясно. Кормить меня тут не будут.

– Перед ритуалом не едят. – Словно прочитав мои мысли, объясняет Сара. – Чтобы… не вырвало. Или что похуже.

– Похуже? – Бросаю на нее подозрительный взгляд.

– Я всякого навидалась. – Извиняющимся тоном произносит она.

– Не нагнетай! – Приказывает ее мать. – Лучше иди, помоги мне.

Подруга срывается с места.

– Зеркало? – Уточняет она у матери.

– И веревку.

Я подхожу ближе к столу. Древесина на столешнице выгорела причудливыми узорами – так, будто на ней однажды плясал огонь. Хочу прикоснуться к ней пальцами, но тут Анна выкрикивает:

– Руки!

– Простите, - испуганно отдергиваю руку и отхожу.

Цыганка кладет на стол череп какой-то птицы и потемневший от времени кинжал. По моей спине пробегает холодок.

– Ленту. – Просит Анна, подворачивая рукава своей рубашки.

Я послушно задираю кофточку, отвязываю шелковую ленту с пояса и протягиваю ей. Цыганка подобно ищейке обнюхивает ее и презрительно морщится. Мне становится не по себе. Чем таким может пахнуть моя лента? Она скривилась так, будто та воняет тягучим смрадом.

– Садись. – Отрезает.

Ну, хорошо.

Я могла бы и возразить, но ощущаю, что цыганка чем-то сильно встревожена. Может, серьезно готовится к тому, что сейчас должно произойти.

Сара говорила, ее мать потратит на это действо много сил, так что не стоит усложнять ей процесс своим сопротивлением. Несмотря на то, что я не чувствую сейчас никакой торжественности или благоговения, мой интерес к происходящему только усиливается. Еще немного, и мы узнаем обо мне все.

– Последний штрих. – Говорит Сара, устанавливая на стол большое круглое зеркало в металлической раме. Оно покрыто мелкой рябью рыжеватых точек – значит, старинное. – И веревка. Два мотка, мам, все верно?

– Да. Иди, вымой руки по локоть.

Я сажусь в кресло. Анна принимает у дочери веревки и подходит ко мне.

– Клади руки на подлокотники.

– Зачем? – Спрашиваю я.

Но кладу.

– Чтобы не прервать сеанс, если станет страшно.

Ее слова пугают меня, но я не шевелюсь. Молча, наблюдаю за тем, как женщина толстыми, грубыми кручеными веревками обвязывает мои запястья и фиксирует их узлами. Ради интереса пытаюсь дернуться – бесполезно. Узлы настолько крепки, что доставляют дискомфорт. Похоже, после сеанса у меня останутся следы на коже.