– Жил-был мальчик!
– вскричал отец.

Во время сентенции Ю у него медленно отваливалась нижняя челюсть, и ему не сразу удалось вернуть её на место. Усилия, приложенные к этому гимнастическому упражнению, свидетельствовали о наличии и у него необходимого чемпионам упорства.

– Не смей, наглец! Сопляк! Где ты был, когда я на пузе к фашистам в тыл ползал, и потом на костылях...

Голос отца сорвался.

– Я был в Омске, где, работая ночью на заводе, днём занимался гимнастикой и боксом, чтобы держать спортив... боевую форму, - сообщил Ю.
– Ты не считаешь это серьёзным делом, вот почему ты и ползал на пузе. Физическая подготовка вообще в нашей армии оставляла желать лучшего, этим в общем и объясняются поражения первых лет войны. А в частности, потому-то мы и говорим с тобой на разных языках.

– У меня была моральная, моральная подготовка, и именно потому я говорю на нормальном, человеческом языке, - просипел отец.
– А ты на языке подписей к иллюстрациям к Ломброзо. Как же нам понять друг друга?

– К сожалению, - вмешалась Изабелла, - русский язык таков, что постоянно провоцирует непонимание. Он слишком многозначен. Не зря в прошлом образованные люди выясняли отношения по-французски. Но лучше это делать по-английски.

– Я говорю на немецком получше, чем ты на своём дурацком английском, быстро заговорил отец, пытаясь прочистить охрипшие связки, - который есть попросту испорченный немецкий, у тебя же - вдвое. А насчёт французского, то не мне про это рассказывать: у меня-то есть опыт общения с теми в прошлом образованными людьми. От всего учения той барыньки у меня остались одни только гнусавые вздохи, и ни одного слова. Мальчишку отдадим только в ту школу, где проходят язык разумно организованный, не изуродованный вздохами и не уродующий говорящего на нём. А твой однозначный язык, на котором пишется "Манчестер", а читается "Бирмингем", изуродует любого. Посмотри-ка на себя.

– Ну да, - согласилась Изабелла, - и мальчишка станет использовать свои знания немецкого языка не в Вене, а в Поволжьи.

– В Средней Азии, - поправила мать, - у тебя устаревшие сведения. Но моему сыну будет полезней изучать рыночный жаргон, чем даже и немецкий. Вспомните, он тоже шастает для моциона на базар. Там, на базаре, есть свои Леониды Мешковы, с которых можно брать пример. Есть свои чемпионы, пусть и не по плаванию, а по стрельбе.

– По игре в три листика. Этот ваш Сандро Сандрелли стал мне поперёк глотки, - пробормотал отец.
– Даже жрать расхотелось.

– Это не из-за стрелка, - возразила мать, - из-за Жанночки. Она ведь тоже туда на моционы бегает.

– Этот Сандрелли действительно...
– Изабелла подыскала нужное слово: Неотразим.

– О-о-о...
– простонал отец.
– Лучше б ты по-аглицки, ей Богу. Какая пошлятина!

– Не переживай, - сказала мать, - она тоже отравится, и ты будешь снова свободен.

– Что за глупости?
– спросил Ю.
– Кто отравится, Жанна?

– Клянусь, - поднял руку отец, - я разберусь с... похождениями мальчишки. Да и по тому младенцу следствие ещё не окончено.

– Ага!
– воскликнула мать.
– Вот и у тебя предлог для моционов! Боже, и этот туда же, на костылях, петушок мой... зелёненький!

– На протезе, - поправил Ю.
– А прояви он упорство...

– Говори, что хочешь, - сказал отец.
– А я работаю. В моём деле упорство проявляется в добывании истины. То есть, в напряжении мозга, а не мышц. В моём деле так: да или нет, можешь - давай, не можешь - пошёл вон. И никаких тебе гантелей в помощь.

– Глянь на своего сына!
– воскликнула мать.
– Вот, что ты можешь. От кого у него косоглазие и лишних пять диоптрий, а? От меня? Да ты посмотри, посмотри на него!

– Посмотрим, - сказал Ю, - мы ещё посмотрим, что из него выйдет. Способности у него есть, вот только упорства... Но Ба говорит, что у него уникальный слух.

– Лучший музыкант, которого я знаю, - возразил отец, - это барабанщик Лаци Олах: он может полчаса без перерыва играть соло. Не уверен, что для этого нужен какой-то слух, скорей наоборот. А у мальчишки следует оборвать уши, с его слухом он совсем отбился от рук.

– От моей руки, - поправил Ю.
– Да, он, кажется, и сейчас нас подслушивает.

– Он прибился к совсем другим рукам, - добавила мать, - оторванным на поле боя миной. Потому и развешивает тут уши, чтоб докладывать там, у себя, что у нас тут интересного происходит.

– Я сказал, что доведу это дело до конца, - повторил отец.
– Моё слово твёрдо, можно не напоминать.

– Какое дело, - спросила мать, - твоего сына, Вали или Жанны? А может, прошу всяческого прощения, Ба? Чьё именно дело ещё не закрыто, чьё тело ещё не вскрыто? И не планируешь ли ты на этой фазе расследования провести экспертизу живого лица, такого живого, что от него и другим лицам жизни нет...

– Тьфу ты, - сплюнул отец, - тьфу.

– Глотай слюну, - посоветовал я. Разумеется - в уме.

– Но ты ведь ежедневно проводишь такую экспертизу своих лаборанток! вскричала мать.
– Вот там бы тебе и плюнуть на то, что ты щупаешь! Так нет же... Об этом уже знают все, так отчего же тебе не пощупать и нашу Жанночку? Предлог уже имеется, а скоро ты выбьешь из нас и поручение проделать это. И ты проделаешь, с большим успехом.

– А пианистам слух всё-таки нужен, как и скрипачам, - сказал Ю, - и успех у них больше. У Цфасмана, например, куда больше, чем у твоего Лаци Олаха.