Стужев накидывается на меня:

– А ты не дави на людей! Они рассказывают то, что видели.

Он вдруг крутит пальцем у виска:

– А не то, что ты придумала.

Вот, хамло, обрываю словоблуда:

– Стужев, помолчи, а?

– Меня сюда не помолчать позвали,

Федотов прерывает наш спор:

– Так, тихо! Валя, говори.

Смотрю с надеждой на Мягкову. Уж она-то не подведет и трястись, как лист, не станет. Валя переводит испуганные глаза с одного лица на другое и вдруг заявляет:

– Ну, в принципе, Анатолий, уже все рассказал.

Приехали… Прикрываю глаза рукой, а потом смотрю с отчаянием на Вальку. И это Машкина подружка?! Та добавляет:

– Только мне кажется, что Инга не растерялась, а просто ей стало плохо.

Это мне сейчас станет плохо. Вижу, как Стужев перемещается за спины этих двоих и буквально дышит в затылок, контролируя каждое слово. Вот, гнида! Наверняка его рук дело. .Мягкова продолжает бубнить:

– Вы сами понимаете, три часа беспрерывной работы и вообще перенервничала.

Это же подлость! Подлость! Навалившись рукой на спинку кресла, другую протягиваю в отчаянии к ней:

– Валь, ты чего говоришь? Он же с ней закрылся, она плакала в голос, звала на помощь.

Побужецкий тоже начинает квакать от окна:

– По-моему, у Марии Павловны очень богатая фантазия.

Сказал и снова отвернулся к окну. Все против меня, все… Никому нельзя верить! Затравленно поворачиваюсь в сторону Побужецкого и ору, срывая свое отчаяние:

– Слушай, тебе не стыдно? Подонок!

– Ну, вот видите, как с ней говорить, а?

Петрович тоже повышает голос:

– Хватит, ну что это, Маш.

– Что, хватит?

Я уже почти в истерике от обиды, в отчаянии пытаюсь воззвать к совести неудачных «свидетелей». Ну, не могло же у них за одну ночь отшибить память!

– Валя, Толик, вас что, запугали что ли?

Они оба молчат, и я оборачиваюсь к Петровичу, указывая рукой в сторону Пузырева и Мягковой:

– Ну, их запугали, я же вижу!

Толик, пряча глаза, бормочет:

– Мне больше нечего сказать.

– Поня-я-я-тно-о-о, все. Была проделана большая работа.

Сашок Стужев, вот гнилой человечишко, изображает возмущение и негодование:

– Нет, это уже паранойя!

Я прекрасно понимаю, чьи мерзкие ручонки здесь поработали, и смотрю на него с ненавистью:

– Слушай, ты и тут присосался?!

Тот пытается наехать:

– Слышь, ты, присасываются обычно пиявки!

Была бы воля, прибил бы собственными руками. Буквально наскакиваю на него:

– А ты то, кто?

Федотов встревает в спор:

– Все, хватит! Даже мне уже надоело! Мария Павловна! Хватит, я сказал! Все.

Затем поворачивается к Киру:

– Я от лица всего нашего коллектива приношу тебе извинения.

Во мне все клокочет. Никогда! Еще и извиняться перед подлецом?! Тычу в себя рукой и срываюсь на крик:

– Я извиняться перед ним не буду!

Федотов шипит:

– Тогда выйди. Езжай домой и чтоб глаза мои тебя не видели!

Да ради бога. Обхожу толпень уродов и трясогузов, и, ни на кого не глядя, широким шагом покидаю поле проигранного боя.

***

Моему возмущению нет предела. Так же, как человеческой подлости и трусости. Первый раунд я полностью проиграл… Ну, с Пузыревым все понятно - трус каких поискать… Но, Валька! Сколько раз Маша ей помогала и всегда считала твердо стоящей на правильных позициях. Вот, правду говорят, никому не верь и не делай людям добра, все равно боком выйдет.

А эти гаврики - Козлов, Федотов, Стужев… Устроили, блин, экзекуцию. Буквально врываюсь в Машкину комнату:

– Козлы! Ну, козлы!

Если я сейчас не выговорюсь, меня, наверно, Кондратий хватит… Да! И еще я совершенно не понимаю, что теперь делать и как себя вести. Хватаю мобильник со стола и, зависнув возле кресла, оглядываюсь на дверь:

– Надо же быть такими козлами!

Садиться нет никакого желания, набираю номер на телефоне и прикладываю трубку к уху. Остается возмущаться и беспомощно вздыхать:

– Пф-ф-ф…

Как только соединение проходит, тороплюсь вывалить на подругу все свои проблемы:

– Алло, Свет!