— Закрыла конечно, — без эмоций отзывается мать Адиля, глядя себе под ноги. — Помню, что закрывала… У меня в последнее время голова странная… Не нравлюсь я себе… И Адиль переживает.

Я не знаю, что ей ответить. Слишком больно. Наверное, лучше сойти с ума окончательно, чем застрять между сумасшествием и нормальностью. Потому что нормальность, увы, предполагает способность испытывать бессилие и чувство вины.

— А ты его откуда знаешь? — Тетя Гуля вполне осмысленно фокусируется на мне и одергивает полы куртки. — Моего Адиля.

— До его отъезда мы дружили, — не удержавшись от легкой улыбки, отвечаю я. — Потом потерялись.

— Да, он надолго уехал. Но звонил мне постоянно и денег присылал… — Ее взгляд наливается вызовом, а голос непривычно твердеет: — Он хороший сын.

Я киваю:

— Не сомневаюсь. Адиль очень вас любит.

Тетя Гуля моргает и, будто успокоив себя тем, что я не пытаюсь с ней спорить, снова смотрит вниз. Кровь наконец перестала сочиться из ее раны, бурая дорожка замерла на щеке.

— Ему просто нужно было уехать… Он так мне и говорил: «Эни, мне надо». А я кто такая, чтобы ему указывать? Значит, действительно нужно было… Люди любят языками трепать… Разве он плохой сын, если хотел устроить свою жизнь?

В глазах щиплет так сильно, что я забываю о холоде и дрожи в теле. Да, людям нравится трепать языками настолько, что они не гнушаются ранить любовь матери. А она, конечно, его защищала. Именно поэтому сейчас хочется плакать. Этой женщине приходилось тратить последние силы на тех, кто якобы желал ей добра.

— А вот и улым мой подъехал. — На лице тети Гули расцветает счастливая улыбка, взгляд теплеет. — Я же говорила, что дождусь. Он обещал, что недолго.

Повернувшись, я впиваюсь глазами в черный (ну конечно же. — Прим. автора) седан, остановившийся прямо возле подъезда. Машина преграждает путь пешеходам, но едва ли сейчас Адиля можно за это винить. Он выходит из машины, громко шарахнув дверью, и спешно идет к нам. В руках зажат пакет с логотипом аптеки, означающий, что его мать ничего не напутала. Адиль действительно отлучался за лекарствами.

Едва ли ему нужно объяснять, что тут произошло: его мать с ссадиной на лбу сидит в чужой одежде, и рядом я, пританцовывающая на месте с синими от холода губами.

На ходу снимая с себя ветровку, он подлетает к матери, сдергивает с нее мою куртку, которую тут же, не глядя набрасывает мне на плечи. Первый порыв — возмутиться такой небрежностью, но потом понимаю: ни к чему. Скорее всего, Адиль не может позволить мне стоять раздетой.

— Ты что здесь забыла, эни? — Присев на корточки, совсем как я недавно, он кутает мать в ветровку.

Его голос грубый, глухой, но в эту секунду я точно знаю, что Адиль не злится, а волнуется за нее.

— У тебя кровь течет… Где ты ударилась? — И тихо, зло: — Блядь, ведь на полчаса отлучился.

— Мне дома страшно стало, и я захотела тебя здесь дождаться. — Тетя Гуля, поморщившись, трогает лоб и растерянно мямлит: — Я, кажется, упала.

— Надо обработать рану, — не выдержав, вмешиваюсь я. — Пока не промоешь, сложно понять, насколько она глубокая. Из-за лекарств трофика тканей может быть ослаблена… — Смутившись от того, что слишком явно включила врача, быстро заканчиваю: — Перекись или спирт есть?

Адиль подхватывает мать под руки и заставляет подняться. На меня по-прежнему не смотрит. Как я очутилась рядом с его матерью, его, конечно, тоже не интересует.

— Не знаю. Если не найдется, я съезжу в аптеку.

Посчитав это согласием на принятие помощи, я захожу в подъезд следом с ними. Уже знаю, что пирог с творогом, болтающийся в пакете, к отцу не попадет. Надо по крайней мере не забыть занести ему конверт.

— Это подойдет? — Адиль, остановившийся в дверях туалета, держит в руке наполовину пустой флакон хлоргексидина и бинт.

Я осторожно закалываю волосы его матери найденной заколкой и, развернув ее к себе лицом, оглядываю рассечение. На первый взгляд, не слишком глубокое, а значит, вполне возможно, не придется везти ее в больницу.

— Поищи еще ватные диски, если не сложно. И бактерицидный пластырь. Он точно понадобится, поэтому, если не найдешь, придется еще раз ехать в аптеку.

Тетя Гуля морщится от света потолочной лампы, бьющей ей в глаза, но возражать или отворачиваться не пытается.

— Не вспомнили, где ударились, апа? — ласково уточняю, вытирая бурые подтеки с ее лица мокрой салфеткой.

— Вроде бы, когда дверь открывала, — отвечает она и тихонько шипит, когда я дотрагиваюсь до края раны. — Неуклюжая я очень, кызым. И забывчивая такая стала… Пять минут пройдет, а я уже плохо помню, что было.

— Такое бывает иногда. Вы лекарства, главное, пейте. Они помогают…

— Держи, — негромко звучит надо мной.

Повернув голову, упираюсь взглядом в татуированную кисть, в которой зажата туба с ватными дисками. Выше смотреть не решаюсь — просто беру.

— Пластырь сейчас привезу, — голос Адиля удаляется, следом громко хлопает входная дверь.