Вместо ответа Адиль лезет в карман и достает из него пачку. Выбивает сигарету, прикуривает. Я растерянно смотрю, как татуированные пальцы сдавливают тонюсенький фильтр.

— Почему ты куришь женские сигареты?

Выдохнув дым в сторону, Адиль фокусируется взглядом на мне.

— Почему сразу женские? Обычные сигареты. Просто размером меньше и никотина в них мало. Бросить пытаюсь.

Глядя как он небрежно постукивает указательным пальцем по фильтру, я испытываю странное ликование. Те сигареты, которые я нашла, были его, а не стриптизерши. И даже тихий смешок выпускаю. Какая же я дура. Психанула так, что пешком прошла километр. И Диме потом позвонила. А он взял и выставил меня в подъезд.

— Хорошо, что бросаешь, — замечаю я тихо. — Хотя тебе идет курить. Наверное, из-за татуировок.

Адиль усмехается.

— Спасибо.

И от этой благодарности меня неожиданно разбирает злость. На себя. Да сколько можно уже?! Все в точности как с отцом: пьяным он мог творить полную дичь, но стоило мне увидеть его трезвым — я все ему прощала. Но так ведь нельзя! Должна же у меня быть хоть капля гордости… Адиль прекрасно знал, как сильно я его любила, и просто уехал, ничего мне не сказав… Через семь лет объявился, трахнул меня в туалете, зная, что я состою в отношениях, и тем самым во второй раз разрушил мою жизнь… Отчасти по его вине я маюсь сейчас здесь, сломанная… И еще говорю ему комплименты: ах, как курить тебе идет!

Снова отворачиваюсь. Кусаю губы, пытаясь обуздать стремительно разрастающуюся ярость, хотя и знаю, что бесполезно.

— Ну и чего ты опять спряталась?

— Почему ты уехал? — хриплю я, сжав ладони в кулаки.

Этот вопрос слишком долго пылился внутри меня, придавленный временем, и я даже начала думать, что ответ не имеет значения. А он имеет. Мне нужно понять. Хочу, чтобы обида, которая разрушала меня все это время, наконец отпустила.

— Почему ты уехал? — рявкаю я, обернувшись.

Снова плачу. Не потому что больно, а от злости. Мне было всего девятнадцать, и я его любила. Адиль прекрасно знал, как сильно мне не хватало любви отца, и все равно уехал. Может быть, со временем мы могли бы пожениться. Может быть, у нас даже могли бы появиться дети.

Он достает еще одну сигарету, запихивает ее в уголок рта. Как издевается. Неужели так сложно ответить? Ну скажи ты: понял, что разлюбил, или с девушкой в сети познакомился, или полиция за драку прижала и пришлось срочно спрятаться… Чего уж теперь терять?

— А что мне тут было делать? — внезапно произносит он, глядя в сторону. — Говном себя полным чувствовать на фоне твоих успешных друзей? Или каждый день слушать твои подъебки про то, какое я ничтожество, если не могу купить себе машину?

Оборвавшиеся от шока вздохи застревают в легких, вызывая приступ головокружения. Этого я никак не ожидала. Того, что Адиль вдруг заговорит и что скажет именно это. То есть, это из-за меня он уехал? Причина все это время была во мне?

— Я никогда не считала тебя ничтожеством… — пытаюсь возмутиться я.

— Ты хотела, чтобы я был как они. Как Сеня или еблан этот Андрюша. Не ты ими мне тыкала? Смотри, этот аптеку открыл, а этот квартиру купил и землей торгует.

От неожиданных обвинений я даже не сразу нахожусь, что ответить. То есть, это из-за меня он уехал? Причина все это время была во мне?

— Я просто хотела, чтобы ты мог ходить с нами… Тебе же самому было некомфортно оттого, что нет денег…

Адиль зло сплевывает.

— А я разве был похож на бизнесмена, когда мы стали встречаться? По мне было видно, что я мог бы недвигой или таблетками барыжить?

— Я хотела, чтобы ты хотя бы стремился! — взвизгиваю я.

— Мозг мне высверливая каждый день? Я, блядь, себя полным ничтожеством чувствовал. Думаешь, какому пацану в двадцать неохота на тачке разъезжать и свою девушку по ресторанам водить?

Вцепившись в себя руками, я в бессилии вглядываюсь в темноту. Кровь нагрелась и теперь яростно бурлит в венах. Меня. В своем отъезде он обвиняет меня.

— Неужели так сложно было со мной поговорить и объяснить?! Я тебя любила больше всего на свете! Мама меня чуть в больницу не положила, потому что думала я умом тронулась.

— А что я тебе должен был объяснить? — голос Адиля перестает звенеть негодованием, становясь спокойнее. — «Даша, я не такой как твои любимые друзья, поэтому в ближайшее время денег не будет?» Знаешь же, что я на такие разговоры не способен. Я, блядь, не зая, с которым ты за бокалом вина ведешь интеллигентный разбор полетов.

Глубоко затянувшись, он швыряет окурок себе под ноги и придавливает его кроссовком.

— Еще из каждого утюга орали, что я принцессе Даше не пара.

Я беззвучно усмехаюсь.