– После всего, что случилось?

– А что случилось? Ты о Коммуне?

– Не только.

– Да,- свел разговор к Коммуне.- Нам не следовало посылать сюда Шаумяна. Это была ошибка, мы не учли вашей с ними вражды и антитурецких инстинктов армян, отсюда и все последствия.

– Дело разве в Шаумяне? Силой навязали нам революцию и чтобы мы жили, как вы хотите. Ни к чему хорошему это привести не может.

– Да?
– удивляясь смелости и еще не решив, как реагировать.

– И ваш приезд сюда был не нужен!
– Не забывайся!

– Смотри, какой гордый: я его спасаю, а он дерзит!
– усмехнулся.

Освободит ли?.. За дверью - охранник, приведший его сюда. Нет, не смеет не освободить! Забыть, как я его спасал, а однажды - от неминуемой смерти (ведь утопили бы в нефтяном чане!)?

– Представь, что немцы вторгаются в Москву и устанавливают у вас свою власть. Не думаю, чтобы это понравилось русскому народу. Почему должно понравиться нам, что ведете себя у нас как хозяева?

– Ладно,- насупился,- не будем ворошить прошлое. Но скажу: мы не сами пришли, нас Нариманов пригласил.

– Не надо объяснять, разве не понимаю?

– Да, ты прав. Преувеличивать роль Нариманова не надо. К тому же не он нам диктует, а мы ему.

– Я так и думал, спасибо.

– Вам одним не прожить, должны опереться на нашу поддержку.

– Это захват, а не поддержка.

– Кончим. Что ты намерен делать?

– Выйти с вашей помощью, если не раздумали, на волю.

– Чтобы снова бежать и прятаться?

– Нет. Чтобы ехать с вами.

– Узнаю разумного Мамед Эмина.

– Но чтобы освободили и моего двоюродного брата Мамед Али, который, кстати, нас с тобой познакомил, он из-за. меня сидит. И друга Аббасгулу, нас вместе взяли.

– Велю разобраться,- заключил разговор. Две недели пути из Баку в Москву в спецпоезде Кобы.

С остановкой в Дербенте: дельце одно дагестанское,- сказал Мамед Эмину,- провернуть.

– Новые расстрелы?

– Иначе горцы нас не поймут,- ответил.- Они привыкли к жестокости, уважать нас больше будут.

И долгие разговоры в пути:

– Чего добились за полтора года правления?
– наступал Сталин.- Что дали народу, кроме пустых обещаний, красивых деклараций?

– Я не был властью.

– Отрекаешься?

– Нет. Но я всего лишь был председателем партии.

– Мусаватской, правящей! И несешь полную ответственность за вакханалию сгинувшей власти.

Мамед Эмин, не желая подлаживаться под логику Кобы, хочет выговорить то, что обдумывал, сидя в камере. Отчего-то жила в нем уверенность, что его не смеют казнить, хотя теперь всё равно: уцелела б работа, в которую вложил сокровенное, создавал как последнюю, итоговую, надеясь, что сочинению суждена долгая жизнь, будут читать, пока жива нация... Нет, иначе, с красной строки:

– Мы многого сделать не успели, ты прав, Коба.

– Не забывай, что отныне я Сталин!

– Пусть так, товарищ Сталин. Но сумели дать почувствовать народу, что такое свобода, чуть-чуть вкусить этой самог свободы.

– Ерунду говоришь! Свобода - это когда все собрано в кулак, свобода это сила, а не пустая болтовня!

– Мы сберегли для народа нефтяные промыслы, они теперь служат вам, предотвратили их уничтожение, на котором с Лениным настаивали!

Телеграмма была Шаумяну, а перед тем записка Ленина, еще в начале июня восемнадцатого, когда Коммуне ничто, кажется, явно не угрожало (?), чтоб передали в Баксовнарком, лично председателю его ЧК Тер-Габриэляну, Теру, как он назван в записке: подготовить все для сожжения в Баку в случае нашествия турок или британцев.

Но ведь не сожгли!
– возразил Нариман, когда уже в Москве Мамед Эмин упрекнул Наримана за его идеализацию Тер-Габриэляна. Нариман не знал, хотя в те дни был в Баку, ни о записке, ни о телеграмме, возражение вырвалось невольно, но - не скроет - внутри что-то оборвалось, сомнение вкралось в душу: возможно ли такое нелепое повеление?

– ... А восстановление выведенного из строя нефтепровода Баку - Батум? Начало строительства железнодорожной ветки, соединяющей Баку с Джульфой, южной точкой на границе с Ираном?

– Ну да,- это Коба,- извечная ваша мечта: воссоединение с братьями-тюрками в Иране, дескать, разделены по сговору между царской Россией и шахским Ираном.

– Разве нет?

– Но кто вам поверит? И тамошние земли, и вы сами - все это было Ираном.

– ...Новые школы, учительская семинария, наконец, университет, открытый нами! Профессора из голодного Петрограда, европейские умы!

– Да,- с издёвкой,- назовут когда-нибудь имени Мамед Эмина Расулзаде, длинно и неблагозвучно.

– Знамя, поднятое хоть раз,- нет, коряво,- однажды вознесенное знамя уже никогда не опустится!
– Коба махнул рукой: