— Откуда в лесу вещества и излучения?

— Возможно, секретные эксперименты. Но это я так бы рассуждал.

— А кто такие опыты может сделать?

— Сами все понимаете, — пожал плечами эксперт.

Ваха достал несколько сторублевок и сунул в нагрудный карман ветровки толстяка.

— Спасибо, если что-то новое появится, свяжитесь через того капитана. Буду очень благодарен. — Сказал он, глядя в глаза и крепко пожав руку.

Толстяк остался сидеть на скамье, а Леча хлопнул дверью. Белая шестерка лихо развернулась и унеслась, оставляя вихрь из падших листьев.

Все складывалось правильно, но не понятно. Комитетчик направил ребят на дело. Ребята приехали. Кстати, никаких других трупов нет. Или там никого не было. Или деда не съели. Всех съели, а его нет? Не бьется. Значит, его и не было. Или был? Наркоша не врал. Точно знал, куда и к кому едет. Уже с ним разговаривал, потому что. Убрали приманку в последний момент? Похоже на то. Подстава чистая. Но зачем? Какой смысл?

Мурад выслушал все соображения. Молча пили кофе и курили кальян.

— Смысл есть, — проронил он, — показать нам, кто хозяин в теме. Речь про миллиарды рублей. Замешаны самые крутые. И если мы в свою сторону одеяло потянем, то нам показали, что будет.

— Собак натравят?

— Нет. Возможности показали. Это же могут быть и не лоси, а близкие тебе люди. Если так озвереют, все можно списать потом на личную вражду. Врага, чтоб убить, надо видеть. Или хотя бы знать. А здесь кто враг?

— Шакалы, — сквозь зубы процедил Леча, — ничего по честному не делают.

— Но что-то нечисто, — продолжил Мурад, — что-то не так. Что за деда надо было грохнуть?

— Непонятно. Имя, фамилия выдуманные. Внешность никто не знает. Да кто бы мог подумать, что из-за одного старика такой переполох?! Сергей говорил, что тот старовер какой-то. Бегун или бегунок.

— В курсе. Руфат говорил, что комитетчик хотел связь кого-то там проверить по-тихому. Сейчас с политическими, сам видишь, какие выкрутасы. Как раньше, нельзя. И почему Сергей решил, что он старовер?

Мурад задумался. Кто такие староверы, он знал. Их на Кавказе много. Уважаемые люди. Настоящие верующие. Не боятся за Бога умереть. Трогать их нельзя. Аллах покарает.

— За кровь наших братьев мы отомстим. Но не здесь. Скоро будет возможность. Тогда в бою посмотрим, что они смогут применить. А деда искать смысла нет. Или его уже убили комитетчики, если приманка, или сам скрылся, но тогда Аллах ему помог. Зачем нам против воли Всевышнего идти.

Поля оставила мне адрес и телефон, все продукты, сигареты и кое-какие вещи. Как она и думала, через два дня следак с прокурорским привезли постановление, как вертухай сказал. Какое, не знаю. Потому что ее вывели с вещами, и назад она не вернулась. Всех политических давно отпустили. А сшестьдесят четвертой не так всепросто.

Завтра срок ареста заканчивается. Никакого нового продления не видать. Сижу одна, от прогулки не отказалась. Занимаюсь и рисую. Пишу дневник.

Утро. После проверки коридорный говорит в решку: «Макарова, готовься с вещами. После обеда где-то».

Кричу девчонок сбоку. Мне кидают дорогу. Ловлю на нашудеревянную щепу-удочку. У них такая же. На конец надевается мячик из хлеба, запаянный в пакет. К мячику тонкаяверевка крепится. И палкой этот мячик кидается вбок. А я его должна поймать. После нескольких попыток затаскиваю веревку к себе. Переправляю носки, майки, еду. Мне приезжает запоздалая записка от Гургена. Он в восторге от моих художеств. Это действительно был он, и я верно его изобразила. А про автопортрет очень много лестных слов, на какие способен без стеснения восточный человек. Но меня не трогают комплименты.

Лежу и думаю, как тюрьма похожа на наш мир. Верно Поля подметила. Попала почти без всего. Постепенно обросла связями, знакомствами, вещами. Жизнь бытовую наладила. Каждая вещь, попавшая с воли, имеет намного большую ценность, чем там. И одежда. Где ее возьмешь? В СИЗО не выдают. И еда. На пайке с голоду не умрешь, но здоровье потеряешь.

Мысли нарушает лязг замков. Беру сумку, свернутый матрас с подушкой, посуду. Сдаю в каптерке. Потом меня ведут получать какие-то деньги, мелочь.

Долго жду на вокзале оформления. Вручают синюю бумажку с моей фотографией и выводят к проходной.

За дверью мама с Михаилом Владимировичем.

Слезы и обнимания. У доцента желтая копейка. Едем домой к ним. Все не привычно. Золотая осень вокруг. Люди спешат. Как за месяц так можно отвыкнуть от всего?

Пока накрывают стол, иду в душ и долго смываю горьковатый запах тюрьмы. Мама сообщает:

— Завтра просил Александр Павлович зайти в четырнадцать ноль ноль. Постановление вручит. Обещал, что все хорошо. Но мы будем с тобой.

Кабинет не переменился. Отводя глаза, следователь выдает мне постановление о прекращении уголовного дела в отношении меня. Никаких извинений. Просто до свидания и все. Вспомнила анекдот: «Концлагерь. Очередь в газовую камеру. Тут выходит эсэсовец и в рупор говорит: Сегодня восьмое мая, Германия капитулировала. Вообщем, всем спасибо, все свободны». Такое вот ощущение и у меня.