В субботу заехала к Вере Абрамовне. Она тактично не о чем не расспрашивает. Я сижу и рассуждаю про будущую работу. Кто-то удачно устроился в клуб афиши рисовать. На судостроительный завод, куда раньше собиралась оформителем, меня не возьмут. Первый отдел не пропустит. На Равильевича рассчитывать не стоит. Преподавателем в художественную школу? Вариант. С другой стороны, чего цепляться за работу? Я же свободный художник. А статья в уголовном кодексе о тунеядстве? Так что трудовую книжку надо устроить хоть куда. Иначе еще один повод прихватить. В Союз Художников РСФСР мне не вступить. У художников разные мафии. Графику плотно держат евреи, скульптуру — армяне и осетины. Надо вот мне куда пролезать?

— Не надо, — обрывает мою болтовню Вера Абрамовна, — надо будет, пристроишься. А самой лезть не стоит. У тебя сейчас отличная работа. Завал разгребешь и свободна. Да и этого много.

— Конечно, романтично быть нонконформистом. Живешь такой на чердаке, пишешь всякую абстракцию. Никто тебя не понимает. А потом на Западе узнают про твои работы и раскупают в музеи за многие тысячи.

— Или не раскупают, а так и живешь. Особенно, если преследуют. И тебе нужно научиться жить вне системы, вне государства. Не просто жить, а делать то, что нужно.

— Как бичи?

— У бичей нет цели, кроме как найти еду, выпивку и тепло для ночлега. Они никуда не идут. Есть много людей, которых государство не видит.

— Белорусские партизаны, прямо.

— Правильные ассоциации с Белоруссией. Там много староверов прячется.

— Вот никогда не понимала, почему они прячутся и почему их гонят.

— А что читала про них?

— Ничего особенного. Что-то в журналах, что-то баба Лида рассказывала. При любой власти их гонят, сажают и, в любом случае, стараются найти, как Лыковых.

— Рядом с нами невидимо живут люди, занимаются своими делами, ходят, куда надо, независимо от государства.

— Я таких знаю, — киваю с ухмылкой, — цыгане за железной дорогой. Дети в школу не ходят, сами не работают, промышляют мошенничеством. И все нормально. Никто их не преследует.

— Уточню. Пока тебя не было, заваруха получилась. Те два табора, которые с тобой рядом, на грабежах и убийствах подвизались. За неделю трех рабочих, которые на пивзавод через поле ходят, зарезали. За трешку, на обед отложенную. Убийц, понятно, менты не ищут. А народ возмутился. Взяли ружья охотничьи и пошли. Так чумазые убивцы под защитой ментов бежали. Вывезли их подальше. Еще три табора у вас рядом осталось. Это мне все Лев Михайлович рассказывает, — уточнила наставница, — так те только коноплю в коробках продают да воруют. Не убивают, уже хорошо.

— Это ужасно, — возмущаюсь я, — считать достижением, что какие-то мрази пока тебя не убили.

— Я про другое. Их же никто не преследует. Не задумывалась? Староверов вычисляют буквально по душам. Да, они тоже паспорта не любят и живут особняком, но они работящие, а до революции и вовсе зажиточные. Молятся себе тихонько. Криминал у них невозможен, потому что в вере крепко стоят. А эти наркотой торгуют, на вокзале обманывают, золото фальшивое впаривают, детей воруют, людей резали вот. И никакого внимания. А они и до революции были, и после, и сейчас. Почему такая несправедливость? Не кажется странным?

— Я про староверов мало знаю. Значит, опасность для власть держащих есть. И значительно больше, чем от цыган.

— Правильно. От цыган народу опасность, а от староверов — государству. Причем в самом его корне.

— У нас они тоже есть?

— Вот. В точку. Есть. А ты про них не знаешь ничего. Видишь, как удачно маскируются.

— Разве староверы такие?

— А ты думаешь, какие, если не знаешь? Мне недели не хватит все рассказать.

— Тогда самое основное, для понимания дел. А то я чутьем чую, а умом пока не совладаю.

— Правильно называть — древлеправославные. До никоновских реформ все такие были. Потом случилась церковная революция с гражданской войной. Но как христиане воевать будут? Никак. Их жгли, убивали, в острогах гноили. А они бежали.

— А те, кто жег, не христиане что ли? Насколько помню, там расхождения очень незначительные. Стоило ли того? Тем более, убивать. Совсем не по-христиански.

— Делай выводы сама. Но за оболочкой любой религии есть реальная мистическая сила. И она главная. Не бывает религии без этой основы. Иначе это просто свод правил для жизни. Зачастую очень неудобный и бессмысленный. Если не знать, что за ним стоит. И здесь война именно с этой силой. Ее носителей уничтожали, и очень удачно. Заметь, не захватывали книги, иконы, рукописи, чтоб в хранилища отправить, а уничтожали, чтоб никто никогда не смог увидеть.

— И народ принял реформы?

— Революцию и убийство царя же принял?

— Но малая часть все-же осталась и стоит на смерть.

— А почему? — Вера Абрамовна не дожидается ответа, — да потому что невидимое нельзя предать. От него можно только отречься. Оно вечно и бесконечно. За него они принимают все муки. За то, что не многим доступно. Для невидимого форма — дело пятое. У древних христиан богослужения в разных церквях отличались сильно. Но всех объединял Христос. И креститься двумя или тремя перстами — мелочь для видящих. Но очень важная деталь для тех, у кого кроме обряда ничего нет.