— И у нас такие есть, видящие?

— Всякие есть. Странники. Или староверы-бегуны. Отрицают контроль государства радикально. Есть свои тайные дороги, места остановок в секретных комнатах особых людей. Пристани называются. А люди — пристанедержатели или странноприимцы.

— А куда бегут эти странники?

— В разные места. Где миры соприкасаются. В паломничество на Тибет тоже.

— Староверы?! На Тибет!? — Усомнилась я. — Извини, очень неожиданно.

Вера Абрамовна часто повторяет, что у нее нет времени выслушивать измышления и мысли по разным поводам. Слишком дорогое удовольствие принимать во внимание «Я так думаю». Если есть реальный опыт, свой или близких знакомых, тогда пожалуйста — докладывай. А если нет, лучше скажи: «Не знаю, давай поищем, кто уже с этим сталкивался». Поэтому я знаю, что просто так она болтать не будет, и боюсь расстроить ее недоверием.

— Мало того. Если почитаешь мемуары Пржевальского, то узнаешь, что первыми русскими на Тибете были именно они.

— А что им там надо то?

— Ищут волшебную страну Беловодье. Но это объяснение для прочих. С ламами контачат. Знания тайные получают в тибетских монастырях, которые записывают на деревянных дощечках ножиком. Секретная система называется Дюнхор-Калачакра. Деревянные дощечки с этим учением находили на обысках Костромской и нашей области, в Белоруссии и Поморье.

— Где Кострома, а где Тибет, — окаю, как костромичи.

— Чтоб дойти, карты есть потаенные, где отмечены и материальные места, географические, так и не видимые ходы, выходы. Через Калмыкию, тайными тропами. Бывает, что и вместе с калмыками — они буддисты и тоже в паломничество ходят.

— Да уж, такого я точно не предполагала. Буддизм в Пошехонских лесах.

— Но и это только то, что видят или слышат обычные люди. Есть разные степени посвящения. Это же не просто экзотические туристы, которые пешком бродят по разным местам. Истинное назначение — странствие в другие миры и измерения. Если таким знанием овладел странник, тогда и в Беловодье можно попасть, и в Шамбалу.

— Я знаю одного такого.

— Запомни, — Вера Абрамовна стала серьезна, — ты никого не знаешь и ничего не слыхала. Поняла?

— Поняла. Так все серьезно?

— Когда какой-нибудь кабинетный ученый пишет работу про них, это одно. А если от тебя услышат, совсем другое. Вцепятся намертво. Тюрьмой не отделаемся. Тебе, кстати, от него поклон.

— Как он?

— По делам своим исчез опять. Время сейчас неспокойное.

— А что за странная собака с ним? Спрашиваю, уходит от разговора.

— Я и про собаку не знаю. Видишь, как тебе доверяет, — смеется она.

Золотая осень сменилась дождями. Но я люблю и такую погоду. Когда бегаешь, то на каком-то этапе сливаешься с природой и все равно, дождь или снег. Даже еще лучше. Потом в горячем душе острое чувство блаженства.

В училище Лев Михайлович сказал, что мне звонил мамин доцент. Маму в роддом отвезли. После учебы еду к ним. В дверях записка с адресом и номером палаты.

В толчее еду на трамвае в центр. Первый роддом на Набережной. Под окнами стоят родственники. Нахожу Михаила Владимировича.

— Привет, Машенька. Вон, какое дело. Схватки в семь утра начались. Скорую не стали вызывать. Я на машине сразу сюда привез. Договаривался, знакомый тут работает.

— Да, говорят, лучший роддом.

— Пойдем, еще раз спросим.

Внизу долго ждем грузную тетку, которой доцент сует очередную шоколадку.

«Ась, — орет она в телефон, — Творогова? Когда?»

— Мальчик у вас, полчаса назад родился. Три двести, пятьдесят два сантиметра.

— Спасибо! — Михаил Владимирович кричит с таким чувством, будто санитарка принимала участие, но хватает меня в объятия и приподнимает.

— Что теперь, — по деловому спрашиваю я.

— Сейчас отдыхать будет. Завтра приходите. Передача будет, отнесем.

На следующий день, как договорились, встречаемся в четыре и едем на его желтой копейке. Палата теперь другая. Санитарка понесла пакет с едой и фруктами. Мама через пять минут выглянула. Машет рукой, чего говорит, не понять. Она приоткрывает окошко, оглядываясь назад.

— Скоро кормление, сейчас принесут, — кричит она со второго этажа.

Мы ждем. Через двадцать минут мама показывает в окно кулек. Видно красное пятнышко лица в пеленках, но этого достаточно, чтобы доцент заявил, что ребенок весь в него. Я соглашаюсь. Мама бросила записку. Там перечень необходимого с инструкциями, где и что взять. Едем домой. Помогаю разобраться с вещами. Готовлю ужин. В записке мама просит присматривать за мужем, чтоб не голодный был. Теперь я каждый вечер приезжаю, ужинаем вместе. Проверяю, чтоб была еда на завтрак. А обедает он в институтской столовой. Но это не долго. Выписка через пять дней.

Санитарки и акушерки получили свои пакеты с коробками и бутылками, мама — букет роз. А доцент — сопящий сверток.

Дома все устраиваем. Теперь во второй комнате детская. Доцент привез кроватку из промтоваров и синюю коляску. Я режу фланель на пеленки. Из марли делаем подгузники.

Мальчик спокойный. Ест, спит, иногда пищит. Мама кормит сама. Она уставшая, но счастливая. Я езжу к ним каждый день. И все выходные у них. Первый выход на прогулку вчетвером. Через две недели все наладилось. Стирки море. В комнате Михаил Владимирович натянул веревки, и теперь на них сохнут пеленки и подгузники, ползунки ираспашонки. Я приезжаю раза три в неделю помочь белье погладить или постирать, сготовить и просто понянчиться.