Дождался, когда часы покажут девять, набрал в шпиц антибиотик (руки тряслись с непривычки) и на цыпочках спустился в катакомбу.

Мэриан сопела, отвернувшись к стене, вся горячая, как готовый стейк.

При свете ночника я стянул с её плеча одеяло и всадил сквозь рукав иголку...

Больная взвилась с криком мартовской кошки и замолотила меня, машинально отвернувшегося, кулаками по спине. Какие слова при этом извергали её уста, я повторить не смогу. Шпиц я выронил и, как позже выяснилось, раскокал. Процедура провалилась с треском - с треском моих лопаток под ударами неблагодарной дряни. Я хлопнул дверью и убежал к себе.

Ладно, думаю, вот как разыграется хворь, как начнётся воспаление лёгких - сама попросишь! На коленях!

Лёг, раскрыл Портрет, чтоб отвлечься от этого бедлама..............................................

Господи! Дориан убил Бэза!

Значит, я уморил мисс Грей за то, что мистер Грей прирезал художника?

Но в нашем-то случае художницей была Миранда, и она рисовала меня... И она покушалась на мою жизнь. Да что там! Чуть не прикончила! Мне чудом повезло, а она лишь немного не рассчитала замах топора... Сразу заныл шрам на виске. Боль червём полезла вглубь черепной коробки. Как мне понятен это ужас! Что он будет делать с трупом - в центре Лондона? Читаю, новую главу... Какой-то Алан, химик... Страх, стихи, воспоминания о Венеции? Это город или страна?.......................................................................

Во сне Миранда зарубила меня. И не тем мелким топориком, а тяжёлым колуном, которым Дин щепил чурбаны на поленья. Вязкая, горячая жижа обволокла меня всего, затекла в рот, прожгла горло. Только ступням и ладоням было мучительно холодно. Локти и колени казались вывихнутыми. Такими ощущениями встретил меня новый день.

Я заболел. Силы встать ещё были, но желания - никакого.

Всё же прошёлся по дому, сделал самое необходимое и снова упал на подушку.

Мэриан явилась, как видение в тумане цвета сырой свинины, заполнившем комнату.

– Я заразился... Бде плохо... Бде дужед доктор!...

Тупое жало градусника тычет возле сердца. К губам жмётся скользкий фаянсовый край, и мне приходится глотать кисло-сладкую тёплую влагу. Затем на языке что-то сухое и горькое.

– Это аспирид. Я уж выпила. Тебе тоже побожет. ... Давай ещё водички.

Постепенно прилипла и грелка к пятками, и уксусный компресс на лоб, и снова питьё, и последний апельсин, и неизбежное чесночное канапе. Я пробовал отвертеться, но меня дёрнули за ухо.

– Ду-ка, ешь! Де кобедься бде тут! ...... Воот, болодец. А то как балое дитё!...

Наконец я пропотел, лихорадка отступила, мысли прояснились. Снова взял книгу: а что ещё делать?

Труп химик растворил в кислоте. Как и не было ничего...

Дориан - это Миранда: "он заметил, что все лица, которые он рисовал, имели удивительное сходство с Бэзилом".

Бэзил - это я. Просто ей в этот раз не удалось меня убить.

Ч.В.
– лорд Гарри, причём злостно так, умышленно, прям слово в слово шпарит, гад: "Мужчина может быть счастлив с какой угодно женщиной, если только он её не любит" - "Никогда не отправляюсь в постель с теми, кого люблю".

А кто Сибилла? Может, Кармен, чахнущая от тоски?

Вечером возвращается жар. Добрая Мэриан уже бежит с таблеткой и чашкой лимонного чая, одновременно поглощая трёхэтажный сэндвич с сыром и беконом.

– Я, - говорит, - всё дикак де дождусь твоих извидедий за дочдое дападедие.

– Ду, извиди. Я просто боялся, что ты убрёшь, как Бирадда...

– Ха! Да да таких харчах захочешь - де побрёшь! ... Тебе колбаски отпилить?

– Спасибо, де хочу.

– Есть дадо депребеддо! Еда - это сила.

– Лучше дай бде капли в дос.

– Да оди де работают ди хреда!

– Блид! В последдий раз дапобидаю: в боёб добе - де выражаться!

За такими душевными разговорами мы коротали наш сопливый вечер, по очереди ползая то в ванну полоскать горло или парить ноги, то на кухню за чаем и перекусом.