— Нет, Мирослава, уже не слышно.

Тогда Мусий Скоряк сказал с облегчением:

— Ну и слава богу!

— Почем знать? — отозвался Остап. — Неизвестно, как они из боя вышли. Что не все, это уж наверняка. — Помолчал немного и добавил, вздохнув: — Какая жалость! Так и поеду, значит, не дознавшись об Артеме.

Федор Иванович предостерег племянника:

— Ты гляди, хлопче! Чтоб в беду не попал. Да еще с винтовкой. Думаешь, будут спрашивать, кто да куда?

Где-то совсем неподалеку, за несколько кварталов отсюда, раздался выстрел, за ним другой. За углом, по Киевской улице, процокал копытами разъезд.

Остап был не из трусливых. Но, обдумав, решил все-таки не рисковать жизнью по-дурному, тем более что неизвестно еще, отправится ли до утра эшелон. А если и отправится, по свежему следу не так уж и трудно будет догнать.

— Ладно, останусь до утра, — радуясь случаю побыть целую ночь со своей родней, согласился с Федором Ивановичем Остап. — Ну, так приглашайте в хату, дядя Федор!

В это время из темноты вдруг вынырнула женская фигура. Женщина хотела было уже зайти в калитку, но, приглядевшись и, по-видимому, узнав Мирославу, быстро подошла к ней.

— Ой, это вы, Мирослава Наумовна? А я к вам! — И, понизив голос, начала говорить.

Так же тихо Мирослава о чем-то спрашивала ее, потом окликнула Федора Ивановича. Когда он подошел, сказала ему что-то, а сама побежала во двор, но через каких-нибудь две-три минуты уже вернулась.

— Так вы идите домой, не ждите меня, — сказал Федор Иванович Остапу и Мусию, и вместе с обеими женщинами пошел куда-то по улице. Вскоре все трое скрылись в темноте.

Вернувшись в дом, Остап с дядькой Мусием умолчали о стрельбе, чтоб не тревожить женщин преждевременно, а может, и понапрасну. Свое возвращение Остап объяснил тем, что уж очень метет.

— Не утихает! Ну и слава богу! — сказала Гармашиха, думая об Артеме и его хлопцах. — Может, и впрямь им лучше в этакую непогодь… Хоть следы заметет.

Мужчины промолчали.

Они закурили перед раскрытыми дверцами печки, чтобы не надымить в тесной комнате, и продолжали прерванную было беседу. Мусий рассказывал про Ветровую Балку, а Остап — про свое фронтовое тяжелое житье. Часто и хозяйка вмешивалась в разговор. Но Катря разве что изредка роняла слово, а больше молчала. Не привыкшая сидеть без дела, она и сейчас нашла себе работу — ставила заплаты на ватничке Петруся.

— Ну, залатала малость, — оглядывая ватник, сказала она. — Не знаю только, надолго ли.

— До новых дыр, — усмехнулась Маруся. — А ему это недолго. Ну просто горит все на нем!

— Таким и мой Артем был. — О чем бы ни заводили в этот вечер речь, мысли матери невольно возвращались к Артему. — Остап — этот нет, тихий да послушный был с малых лет. Чтоб он через тын полез, когда можно в ворота зайти? Или чтоб с мальчишками подрался? Зато Артем… Где дерутся, там и он беспременно. В самой гуще.

— Так и Петрусь. Я уж тайком от Федора, бывает, и ремешком постращаю, — призналась Маруся.

— Это ты напрасно, — сказала Катря и, помолчав минутку, добавила: — Я тоже, бывало, сперва… пока покойный Юхим не вмешался: «А на что, говорит, ему расти тихим да смирным? Чтоб потом кому-то легче было помыкать им? Нема дурных! Расти, сын, бедовый да отважный!»

— К отваге, мама, нужна и голова на плечах, — вдруг отозвался от печки Остап.

— Ты, Остап, помолчал бы лучше! — сказала мать сухо. — Довольно того, что ты у нас больно рассудительный да осторожный. Уж чересчур. Даже иной раз подумаешь: не трус ли?

— Вон как! — усмехнулся Остап. — А с чего ж это вы взяли?

— Не хочу сейчас про это…

— Нет, нечего и говорить — хороший хлопец Артем! — чтоб разрядить наступившее гнетущее молчание, подхватила Маруся прерванную нить разговора об Артеме. — За эти полгода, что он в Славгороде, я присмотрелась к нему. И бедовый, и умный. Федор его очень любит. Как встретятся, так им и ночи мало — никак не наговорятся! А уж до чтения охочий… У нас тут, во дворе, во флигеле, докторша живет — все книги ему дает…

— Молодая? — спросил Мусий.

— Кто, докторша? — переспросила немного удивленно Маруся. — Молодая, девушка. Позапрошлым годом кончила медицинский институт в Киеве. Я ее знала еще девочкой.

— Я это к чему спросил, молодая ли… — пустился было Мусий в объяснения.

Но Катря перебила его:

— Брось, Мусий! Знаем уж, к чему…

— Беда! — усмехнулся Остап. — Не дают нам ходу, дядько Мусий! Забивают. Ну, а все-таки, мама, без шуток: откуда это вы взяли, что я трус?

— С твоих же слов.