Я вздрогнула от хорового вопля, который огласил дом и окрестности, стоило кортежу тронуться в путь. Этот коллективный церемониальный плач укрепил внезапно возникшее тревожное предчувствие. На похоронах оно бы переросло в откровенную паранойю, так что у меня появилась ещё одна причина туда не соваться.

– Ты опаздываешь, - сказала я, отходя от окна и забираясь в кровать, прячась под одеяло с головой.

– А ты пытаешься от меня отделаться. Задумала сбежать? Связаться со своим Арчи? Пожертвовать собой? Спасти мир?

– А что, похоже?
– Значит, я выглядела не настолько паршиво, насколько себя чувствовала.

Матрас прогнулся, когда Мур сел рядом.

– Что если этот маленький поганец воспользуется моим отсутствием и выкрадет тебя? – проговорил он тихо.

– Сейчас это единственное место, куда он точно не сунется. Он ведь сбежал отсюда, помнишь?

– Что если он пошлёт за тобой своих пешек?

– Он никому не доверят, даже женщинам. – Даже бионикам теперь.

– А если кто-нибудь из местных обидит тебя?

– Все те, кто желает мне смерти, отправились на церемонию.

– И раз ты там не появишься, они решат, что ты их боишься.

– Если появлюсь – тем более. – Ведь так оно и было, чего скрывать. – Они все соберутся там… боссы остальных подразделений, союзники, друзья. Если хочешь произвести на них впечатление, тебе лучше идти туда одному. Тем людям нужно понять, что, хотя была целая очередь из тех, кто претендовал на тебя, ты ни от кого не зависишь. У тебя нет хозяина.

– Есть.

Такими темпами? Ненадолго.

– На похоронах лучше тебе сделать вид, что своего хозяина ты потерял, - проговорила я, заворачиваясь в одеяло, как в кокон. – И что ты сожалеешь по этому поводу больше кого-либо, ведь этот человек был не просто твоим кровным родственником…

– Придумаешь мне речь по дороге, идёт? – перебил Мур, хватая меня, спелёнатую, и направляясь к выходу.

– Чего?! Стой! Слушай меня!

– Ну вот мы и определились с тем, кто мой хозяин. – Он остановился, самодовольно улыбаясь. – Хорошо.

Впервые за несколько дней я посмотрела на него пристально, не избегая взгляда, не пряча лицо. Почему-то даже это давалось теперь с трудом, не говоря о прикосновениях. Не знаю, что конкретно так изменило его в моих глазах: отсутствие украшений, наличие родословной или «божественное» происхождение.

– Тебе очень идёт костюм, - проговорила я без всякого кокетства.

– Спасибо.

– Это не комплимент. Ты в нём похож на Марса.

Не просто не комплимент. Худшее оскорбление.

– Похож, серьёзно? Только из-за костюма?

– Ещё из-за того, что обращаешься со мной, как с ребёнком. – Это угадывалось в том, как он меня держал: как младенца, а не женщину.

– А ты хочешь, чтобы между нами всё было по-взрослому, Кэс? – Он наклонился ко мне, дразня.

– Просто непривычно видеть тебя… таким. – То есть, каким его и задумывали. Хоть кто-то из нас нашёл своё место в мире, мне стоило за него порадоваться.

– Мне тоже непривычно видеть тебя такой. – Он стал предельно серьёзным.
– Пусть ты и говоришь, что из-за нас погибли многие, тебе бы в голову не пришло носить по ним траур… Поэтому у меня сейчас такое чувство, будто ты оплакиваешь не убитых, а убийцу. Этот мальчишка так много для тебя значит?

Врать было бессмысленно, он бы сразу распознал ложь, потому что был детектором не хуже Марса.

– Кое-что значит, но не в том смысле, в каком ты подумал.

– Я подумал, что с ним ты пошла бы на эти похороны.

– Это тебе не танцы! Я пошла бы с ним, конечно, чтобы его поддержать! Утешишь!

– Утешить? Как мило. – Мур ухмыльнулся. – Одними танцами дело бы точно не кончилось.

Я высвободилась из его рук, чувствуя не злость – смертельную усталость. Вопреки его словам, со мной уже происходило нечто подобное: отчаянье после трагедии на Побережье было настолько сильным, что я подписала полное признание вины без раздумий, иными словами - пошла на самоубийство. Но это опять же в большей степени связано с Арчи, чем с другими пострадавшими…

Когда я, добравшись до кровати, обернулась, Мура уже не было в комнате.

Абсолютно независимый. Кому он пытался доказать обратное?

Утонув в подушках, я закрыла глаза и прислушалась. Почему-то казалось, что такая тишина несвойственна этому месту. Сейчас нельзя было услышать даже голоса детей и суету прислуги, но при этом здесь не было спокойно. Это были молчание-страх и молчание-болезнь.

Дом, жизнь в котором - вечный праздник изобилия и славы, вдруг показался мне осиротевшим. Роскошь его садов и интерьера ничем не отличалась теперь от пышных погребальных венков и элитного дерева с чёрным бархатом, из которых делали гробы.