– Папа уехал, - отбросила одеяло и подняла сына на руки.
– И мы с тобой сейчас тоже поедем. К дедушке. Хочешь к дедушке?

Свободной рукой достала Гришин рюкзак, но тут же запихнула его обратно под кровать. Некогда собирать игрушки, муж спятил и если он сейчас вернется - даже думать не хочу, что может случиться. Разве нормальный человек, после того, как разбил телевизор, способен голосом владеть и разговаривать так спокойно?

Что с ним случилось? Если это ревность, то Дима помешанный.

– Хочу к дедушке, - согласился сын и обнял меня за шею.
– А где мой пистолет?

– Пистолеты завтра купим новые, - пообещала.

Мы в вышли в сумерки и дверь я не заперла, словно мы в гостях были или в магазине. Торопливо прошла по дорожке до ворот, крепко прижимая к себе сына. Остановилась и прислушалась к тому, что творится снаружи.

У кого-то из соседей играет музыка, ветер доносит смех и мужские голоса. Наш дом на окраине, у самого озера, последний. И если услышу, что едет машина - точно к нам.

Никого нет, кажется.

Щелкнула задвижкой и распахнула калитку, вывела Гришу за ворота. В сумке нашарила телефон.

– А где машина?
– Гриша огляделся.

– Вызовем такси. Но прогуляемся до шлагбаума, хорошо, солнышко?
– взяла сына за руку и потянула в сторону выезда из поселка.
– Машина подъедет туда. И мы сразу рванем к дедушке.

На ходу заказала такси. Прошли первый дом, за ним второй, тот, где праздник и музыка играет. Гриша завороженно уставился на гирлянды, что виднеются над воротами, они освещают верхушки деревьев и сад соседей тонет в оранжевом мареве.

– Мам, а что там?
– ткнул пальцем сын.

– Гости, наверное, - улыбнулась.

– А у дедушки будут гости?

– Надеюсь, нет, - пробормотала себе под нос.

Я и без того представляю, каким взглядом посмотрит на меня Гела. Но сейчас мне на жену отца плевать. Мы все равно поедем к папе. Не в гостиницу. Папин дом - он и мой тоже, а Гела пусть ко всем чертям проваливает, если ей что-то не нравится.

Мы уже подходили к шлагбауму, когда он открылся, и в поселок зарулила темная машина. Сощурилась, пытаясь различить человека за рулем, но свет фар ударил прямо в лицо, и я ничего не разобрала.

Крепче сжала ладошку сына в своей руке, мысленно взмолившись: кто угодно, только не муж.

Машина медленно проехала мимо, словно водитель рассматривал нас, как на сцене. И плавно затормозила.

Хлопнула дверь.

А потом прозвучал хрипловатый мужской голос:

– Эй, сестренка, гуляете? Вечерами прохладно. Поехали лучше покатаемся. Покажу сыну город. Григорий, вечер добрый. Прыгай скорее в машину.

Глава 34

ТИМ

Ее улыбка похожа на рай - как-то так поется в попсовой песне. Я никогда не отличался любовью к романтике, знаю лишь про волчицу и волка, которые вместе остаются до конца.

Животные зачастую преданнее людей.

– Вы так и будете по очереди кататься сюда?
– Стрелецкая от растерянности выпустила ладошку сына. Спохватилась, когда Гриша поскакал к моей машине и рванулась за ним, но я преградил ей путь.

– Правда, холодно, - удержал ее за руку.
– Пусть сын посидит, погреется.

– Он тебе не сын.

– Как скажешь. Но подбросить-то вас можно?

– Подбрось жену, - Рита высвободила руку из моих пальцев.
– И остальным передай. Хватит меня преследовать.

Поморщился.

В том, что братья времени не теряли и сегодня караулили мою женщину по подворотням - не сомневаюсь. Я и сам поступил бы так же, ведь счет, как на бомбе, идет на минуты.

Только я не мог.

После вчерашней стычки дома у Севастина пришлось ехать в клинику. Я всего лишь разнимал братьев. Понятия не имею, кто из них врезал мне.

Но ребро все равно сломано.

Прописан гребаный постельный режим.

И это засада.

– Из-за вас у меня серьезные проблемы с мужем, - продолжает Стрелецкая.
– Из-за тебя мы поселились в этом проклятом коттедже, в этом ужасном поселке, - она сложила руки на груди и пытается выглядеть строгой, лоб собрала складками и подбирает слова.
– На каком языке до вас всех донести - хочу, чтобы вы отвалили.

– Попробуй на греческом, - усмехнулся и оперся ладонью на капот.

Черт, как стоять тяжело. Я из клиники ради нее сбежал и услышать ожидал вовсе не это. Знаю - врет. Не может она так думать, ничего она не забыла, взгляд ее вижу, и его ни с чем не спутать, ведь я сам смотрю так же - жадно, каждую черточку в ней изучаю.