Глава 42

Невидимая Принцесса

По правде говоря, я очень мало помню о путешествии обратно на Реквием.

Еще меньше я помню, как сходила с корабля, как спотыкалась на сходнях вслед за Михалем и остальными. Он, должно быть, вел нас через людный рынок и к замку — одна нога должна была переступать через другую, — но я никогда не узнаю, как именно я нашла свою комнату, как сняла окровавленное платье и рухнула в мягкое кресло у камина.

Михаль не последовал за мной.

Возможно, он почувствовал, что мне нужно побыть одной, подумать, а он не сможет этого сделать, если задержится, и я видела, как он направил Димитрия в кабинет для их очень долгой беседы, а значит, я теряю драгоценное время, безучастно глядя в это пламя. Я должна прочесывать коридоры в поисках комнаты Димитрия, взламывать замок и искать все, что связывает его с моей сестрой. Возможно, Михаль сможет вытянуть всю правду из своего кузена, но, возможно, и не сможет, а значит, время действовать пришло. Кто знает, когда еще представится такая возможность?

К сожалению, мое тело отказывается двигаться.

Одесса раздраженно щелкает языком и роется в шкафу за шелковой ширмой. На ее шерстяной плащ и начищенные сапоги все еще налипает туман с улицы, а влажный зонтик прислонен к балюстраде.

— Тебе не нужно было следить за мной, — говорю я ей.

— Я не следила за тобой, дорогая. Я сопровождала тебя.

— Значит, тебе не нужно было сопровождать меня. — Стирая влагу с креста Филиппы, я провожу большим пальцем по его гладким краям. Когда ноготь зацепляется за потайную защелку, я вздыхаю и убираю все это под воротник, чувствуя себя больным, растерянным и вообще измученным. Мне нужно встать, нужно обыскать комнату Димитрия. Но вместо этого меня пробирает дрожь, а в животе урчит. — Михаль обещал не причинять мне вреда здесь, а даже если и не обещал, вряд ли кто-то захочет нападать после того, что случилось в птичнике.

— Ты недооцениваешь их возбужденность в данный момент. Канун Всех Святых уже завтра, а Михаль фактически запер нас всех здесь, как крыс в клетке — это слова Присциллы, а не мои, — добавляет она, совершенно беззаботно, когда я бросаю на нее сомнительный взгляд. Она достает из шкафа атласное платье цвета розы. — Ты тоже ведешь себя странно.

— Прости?

— Ты, конечно, всегда немного странная — из-за всей этой чепухи с невестой и некромантом, — но с тех пор как мы покинули Амандин, твое поведение было более странным, чем обычно. Ты произнесла меньше горстки слов по возвращении в Цезарин, а на корабле в Реквием и того меньше — если не считать той ужасной встречи с твоим женихом, а я предпочла бы вообще не признавать его. Этот человек — полная и абсолютная задница, и я вполне согласна, что ты приняла правильное решение, разорвав помолвку.

Я смотрю на нее в недоумении. В шоке. Не обращая внимания на то, что Одесса имеет наглость называть кого-то странным, я не ожидала, что она окажется настолько… настолько проницательной. Возможно, потому, что она так много говорит о человеческом глазном яблоке и ранней церкви, а возможно, потому, что обычно она напускает на себя такой величественный вид скуки.

— Он не задница, — защищаясь, бормочу я.

Сейчас она выглядит совсем не скучающей. Посмотрев на меня своими умными, как у кошки, глазами, она спрашивает:

— Так вот почему ты была такой тихой? Из-за твоего прогнившего жениха?

Я быстро отворачиваюсь.

— Бывшего жениха.

— Да. Он. — Когда я не отвечаю, она подходит ко мне и щелкает своими острыми пальцами, приказывая мне встать. Я неохотно подчиняюсь. — Или… может быть, ты сожалеешь о том гнусном обвинении, которое ты выдвинула против моего брата? — Она поджимает свои сливовые губы, прежде чем накинуть на меня розовое платье. — Нет, это тоже не то. Возможно, ты считаешь, что он убил нашу кузину, а ты все еще замышляешь гибель всей расы вампиров. Становится теплее?

— Черт. Ты меня раскусила.

Нахмурившись, она потуже застегнула шлейф платья.

— Мне кажется, ты что-то скрываешь, Селия Трамбле.

Я не могу заставить себя спорить, забираюсь обратно в кресло и подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. Неподвижно смотрю на огонь.

— Это ты ее убила? — спрашиваю я. — Присциллу?

— А что, если да? Она бы точно убила тебя. — Затем — прежде чем я успеваю добиться от нее правдивого ответа — она садится в другое кресло и спрашивает: — Ты действительно разговаривала с Милой? — Хотя ее тон остается непринужденным, слишком непринужденным, ее глаза выдают ее интерес, и я киваю, не в силах собраться с силами, чтобы солгать или отмахнуться. Она берет книгу со стола между нами, не проверяя ее название. — А она… она не говорила, придет ли снова? Не то чтобы я скучала по ней, но если бы я случайно увидела ее…

— В последний раз, когда я разговаривала с Милой, она ясно дала понять, что ничем не может нам помочь.

Одесса закатила глаза.

— Как всегда, очаровательна, моя кузина, но мне не нужна ее помощь. Я просто хочу… ну, поговорить с ней, я полагаю.

В наступившей тишине раздается раскат грома.

Ах. Я упираюсь подбородком в колени. Хотя я никогда не задумывалась о смерти Милы, кроме Михаля, он был не единственным, кто потерял семью в ту ночь. Конечно, Одесса тоже почувствовала бы ее отсутствие. Действительно, я не видела, чтобы она проводила время с кем-то, кроме Дмитрия, — у нее нет ни заботливой матери, ни суетливых тетушек, ни сверстников, с которыми можно было бы поболтать, ни друзей, переодетых в фрейлин. От этого осознания у меня неожиданно заныло в груди. Иметь в качестве собеседника только брата… должно быть, невероятно одиноко.