Я принимаю его руку без колебаний.

Мы молчим, пока он затаскивает меня в наш гроб, а Одессу и Димитрия — в свой, пока матросы буксируют нас через гавань к нашему кораблю. Я затаила дыхание, считая каждый удар сердца и молясь, чтобы ничего не случилось. Неужели все статуи такие же полые внутри, как и я? Такие же хрупкие? Неужели все они втайне страдают от этого чувства ужаса? По крайней мере, собака начальника порта перестала выть, а дети затихли. Даже фермер перестал ругаться. Остались только лаконичные приказы Шассера, ворчание купцов и команды портового мастера.

Я смаргиваю слезы облегчения.

Как только я выдыхаю, убежденный, что мы добрались до бандитской площадки, матрос рядом с моей головой испускает панический крик. В ответ кричит курица, и весь гроб опрокидывается, кренясь набок. В следующую секунду рука Михаля обвивает мою талию, но прежде чем я успеваю сделать еще один вдох, мы врезаемся в стенку гроба и падаем на булыжники, а крышка с грохотом открывается. Хотя Михаль злобно ругается, крутясь в воздухе, чтобы оказаться подо мной, мои зубы все еще стучат, когда мы падаем на землю.

Мы катимся прямо на пару знакомых сапог с зернистой подошвой.

— О Боже, — шепчу я.

О Боже, о Боже, о Боже…

— Поверь мне. — Вздохнув, Михаль с покорностью смотрит на звезды, голова Михаля стучит по булыжникам, а Жан-Люк в ужасе смотрит на нас, и в гавани воцаряется абсолютная тишина. — Он ничем не поможет.

Глава 41

Наше Последнее

Я медленно поднимаюсь на ноги.

Никогда еще столько людей не смотрели на меня, пораженные, но впервые в жизни я не покраснела под их вниманием. Я не спотыкаюсь и не заикаюсь от их неверия и растущего негодования. Нет, мои конечности словно сделаны изо льда, а руки дрожат, когда я разглаживаю свое пунцовое платье, когда убираю волосы с лица и поднимаю подбородок. Потому что я не знаю, что еще можно сделать. Я, конечно, не могу смотреть на Жан-Люка, не могу видеть грубое обвинение в его глазах. С его лица исчез весь цвет, и хотя он открывает рот, чтобы заговорить, слов не находится. Он не понимает. Конечно, не понимает — никто не понимает, — и от беспомощности мой подбородок начинает дрожать.

Это все моя вина.

Я резко опускаюсь, чтобы поднять курицу, но она, пискнув, проскакивает сквозь мои пальцы и уносится прочь. Слишком быстро, чтобы поймать. Я рефлекторно бегу за ней, мои шаги громко и гулко отдаются в тишине гавани, но это неважно: курица может быть ранена, и если она ранена, то в этих травмах буду виноват и я. Я должен как-то поймать ее, возможно, перевязать ей ногу. Мои ноги двигаются быстрее, неуклюже. Одесса изучала медицину, так что она может знать, как…

Курица несется к Жан-Люку.

Полностью потеряв голову, я прыгаю на нее, решив как-то помочь, но с пронзительным криком паники она меняет направление и вместо этого врезается прямо в голени Рида. Я замираю на долю секунды, прежде чем последовать ее примеру. С опаской он наклоняется, чтобы поднять ее, и тихо говорит:

— Привет, Селия.

— Рид! Как дела? — Я сразу же выпрямляюсь, все еще дрожа как лист, и заставляю себя трепетно улыбнуться. Прежде чем он успевает ответить, я поспешно добавляю: — Может, нам проверить ее крыло? Ее перья выглядят немного взъерошенными, как будто она могла… могла сломать его или…

Но Рид качает головой с болезненной улыбкой.

— Думаю, с курицей все в порядке.

— Ты уверена? — Мой голос неуклонно повышается. — Потому что…

Но в этот момент Жан-Люк хватает меня за запястье — прямо над укусом Михаля — и разворачивает лицом к себе, его лицо пылает тысячей невысказанных вопросов. Я стараюсь не вздрагивать от боли, но ничего не могу с собой поделать. Мне больно. При моем резком вдохе Михаль, Одесса и Дмитрий мгновенно материализуются рядом со мной, а взгляд Жан-Люка переходит с их потусторонних лиц на мое запястье и явные следы зубов на нем. На кровь, которая теперь нежно сочится между его пальцами. Его глаза расширяются, и, почти инстинктивно, он срывает плащ с моего горла, чтобы открыть более глубокие, темные раны. Сжав челюсти, он сдергивает с пояса Балисарду.

— Жан… — быстро начинаю я.

— Встань позади меня. — Он пытается оттащить меня от Михаля и остальных, но я упираюсь и качаю головой, а горло сжимается до боли. Он смотрит на меня с недоверием. — Сейчас, Селия.

— Н-нет.

Когда я поворачиваюсь, чтобы ослабить его хватку и отступить к Михалю — когда Михаль обхватывает меня за талию защитной рукой, — осознание врезается в Жан-Люка с силой падающей гильотины. Я вижу, как в ту же секунду он моргает, и выражение его лица резко становится пустым. Затем оно искажается, превращаясь во что-то незнакомое, что-то уродливое, когда он отпускает мое запястье.