Ольга вернулась на место. Села, на сей раз на свой коврик, не отвязывая его. Некоторое время тупо смотрела на шоколадку в руках. Потом дорвала обертку и протянула половину парнишке, а свою убрала в боковой кармашек РД.

– Держи.

Ел он, аккуратно отламывая по маленькому кусочку, и смаковал каждый, прикрывая глаза. И вид у соседа был такой восторженно-довольный, что невольно хотелось улыбнуться. Но улыбка получалась кривоватой. Невольно навалилось отчаянное одиночество. Почти тоска. Или это она самая и есть? И еще всяческие сомнения, сразу кучей. И неуверенность. Опять все снова начинать. Надо бы подойти к контрактникам, представиться, познакомиться. Узнать, как и что. Но не хотелось категорически. Может, потом? Поэтому она сидела и, глядя в мелкие извилистые трещинки бетона под ногами, одним ухом слушала инструктаж сержанта для срочников и молчала. Она еще даже до части не добралась, а уже успела подраться. И сколько еще ехать, если это даже и не Чечня? И вообще, оно надо было? Перебился бы Эдик, наверное? Или нет? Для него армия – это критично? А для нее самой? Блин… И сколько еще ждать? А спать здесь как? Бетон. Можно коврик раскатать. Сказали, что довольствие и оружие только завтра. А до вечера еще так долго! И вертолеты периодически, судя по звуку, прямо над головой. И соседи, которые контрактники, сидят, не любопытничают. Скосила глаза вправо. Пересчитала. Тринадцать человек. Вроде. Или двенадцать? Тремя неравными обособленными кучками. Четверо в середине, такие все из себя навороченные, крутые и деловые. Одежда – сплошь дорогое новье. Разгрузки, перчатки как у киношных диверсантов, напульсники. Рюкзаки большие, даже издали видно, что тяжеленные, новейшие. Небрежно зажатые в пальцах сигареты с фильтром. Рэмбо тихо вздохнул бы в сторонке. Рейнджеры, чтоб их. Пятеро, что поближе, более взрослые, хоть и не все. Снаряженные и одетые грамотно, но не так крикливо. По серьезному. Кто сидит, кто лежит. О чем-то тихо переговариваются. А те, кто дальше, лежат все. Видны только ноги. Сапоги, берцы. У кого как.

Ольга еще раз тихонечко посмотрела в сторону контрактников. Возможно, с ними ей общаться. Который из них старший? Да провались все! Не хочу! Никаких контактов сейчас не хочу! Опять все по новой! – В душе метался полный раздрай, почти паника. – Только бы не расплакаться! – нет! Нельзя. Здесь – нельзя!

Она вздохнула, обхватила колени руками, ткнулась в них лбом и надолго замерла.

Вынырнула из омута беспокойных дум, от того, что сосед осторожно коснулся кончиками пальцев ее плеча.

– Извини. Тебе плохо?

– Отвали, а? Без тебя тошно.

– Извини. – Согласился он. Но не замолчал, как бы по логике предполагалось, а тихонько, почти шепотом, начал рассказывать:

– Мы сейчас в Моздоке. Историческое место, надо сказать. Жаль, не удастся город посмотреть. Когда-то именно здесь начиналась Военно-Грузинская дорога. Здесь бывал Пушкин, отсюда родом по матери Суворов. Даже Емельян Пугачев отметился. Лермонтов здесь останавливался проездом…

Голос парнишки был спокойным. То ли для нее говорил, то ли для самого себя, поневоле заставляя прислушиваться. Рассказывал он довольно долго. И занимательно, надо сказать, рассказывал. Потом замолчал. Шумно, коротко выдохнул. И вдруг начал читать незнакомые стихи. Также полушепотом. Как-то странно читать, не строчками, а сразу предложениями.

«Теперь настал урочный час, и тайну я тебе открою.

Мои советы – божий глас; Клянись им следовать душою.

Узнай: ты чудом сохранен от рук убийц окровавленных, Чтоб неба оправдать закон и отомстить за побежденных;

И не тебе принадлежат твои часы, твои мгновенья; Ты на земле орудье мщенья, Палач, – а жертва Акбулат!

Отец твой, мать твоя и брат, От рук злодея погибая, Молили небо об одном: Чтоб хоть одна рука родная за них разведалась с врагом!

Старайся быть суров и мрачен, забудь о жалости пустой; На грозный подвиг ты назначен Законом, клятвой и судьбой…» – и дальше, дальше… вышибая девушку из состояния паники, заставляя прислушиваться, и невольно напрягаться в тех местах, где чтец чуть сбивался, видимо припоминая слова.

Когда он закончил читать незнакомую доселе поэму, Ольга вдруг поняла, что успокоилась. И уже не истерит. Хотя головы не подняла, продолжая молча сидеть все в той же позе.

– Это Лермонтов, – пояснил парнишка. Черкесская повесть. Каллы. Где-то в этих местах написана.

Ольга сидела так довольно долго, пока кто-то аккуратно и совсем не больно пару раз пнул ее в носок правого берца.

– Эй, ты! Новенький что ли? Чего скукожился?

Она вскинула голову. Над ней стоял полноватый брюнет, судя по одежде, из тех рейнжеров-контрактников.

– Чё надо? – не обрадовалась она. А голос подвел. Сорвался на жалобный писк.

Брюнет весело хмыкнул.

– Ха! Ты чего раньше времени так ссышь? Пищишь как девчонка!

– Почему как? – все так же глядя снизу вверх, но уже значительно увереннее.

– Не понял!

– Блин! – Ольга поднялась, откидывая с головы капюшон и сдергивая бандану. – И что здесь все какие непонятливые! – удовлетворенно глянула в изумленное лицо брюнета

– А…! И ?… Контракт?

– Контракт.

Контрактник шутливо вздернулся перед ней по стойке смирно, полушутя, прищелкнул каблуками новехоньких берцев.И улыбался уже во весь рот.

– Леди! Разрешите вас пригласить к нашему столу.

Но узнать, что у соседей разложено на импровизированном столе ей не довелось.

Потому что с одной командой вдруг все ожило, закрутилось и понеслось. Бегом погнали получать оружие.

Стоя в очереди, Ольга присмотрелась. Хозяин оружейки был хмур и недоволен. Глаза красные и опухшие. И голову он держал как драгоценную вазу, стараясь лишний раз не тряхнуть. Никак, с жуткого похмелья. А тут сразу столько работы навалилось. И когда подошла ее очередь, она решила попытаться.

– АКМС. – Произнесла она очень тихо, но уверенно. Глядя непосредственно в лицо выдающему оружие. – Новый или в очень хорошем состоянии. С приличной оптикой. Если есть, дополнительно хороший ночной прицел.

– А самого господа бога тебе сюда не призвать? – брови неопохмелившегося вздернулись, а рот удивленно перекосился, приоткрывшись одним краем.

– Призывать не нужно. – И убедившись, что больше никто ничего не увидит, показала на пальцах бутылку и знак «выпить».

Глаза собеседника заинтересованно блеснули. Он немедленно показал два пальца