Итак, одной иллюзией стало меньше. Крамер отметил свое разочарование минутой молчания. Прежде в его представлении мисс Ле Руке была созданием, пышущим не только физическим, но и психическим здоровьем. Он почти возненавидел доктора Мэтьюза и перешел в атаку.

– Говорите, она была не в себе?

– Да.

– И вы каждый раз делали все анализы?

– Ну да.

– Понимаю. Сколько вы берете за пробу Вассерма-на - десять, пятнадцать рандов? Неплохой доходец.

– Поосторожнее с такими намеками, лейтенант. Имей вы представление о врачебной практике, знали бы, что удовлетворить желание клиента иногда не менее важно, чем вылечить его. Вы бы её видели, когда я сообщил об отрицательном результате: она словно получала новое сердце.

Крамер не мог удержаться от реплики:

– Так вы себя чувствовали Кристианом Барнардом, да?
– усмехнулся он. Жаль, что пересадки вам не слишком удаются.

– Без этого, замечания вы могли бы обойтись.

– Простите, - на этот раз серьезно сказал Крамер.
– Вернемся к сифилису.
– Она когда-нибудь говорила вам о причинах своих...

– Опасений? Нет. Она была из тех, кто, уплатив, считают, что могут использовать вас...
– ну как простого ремонтника, что ли...

– И вы не полюбопытствовали?

– Не больше, чем нужно. Хронические больные часто откапывают в своем организме что-то такое, что отвлекает их от основной болезни. Кроме того, она была довольно замкнута. Старательно уклонялась от распросов. Я не хотел быть навязчивым, с такими случаями мне уже приходилось встречаться.

– В самом деле?

– Вы удивитесь, лейтенант, как это часто бывает, особенно у замужних женщин. Любая ерунда у них вызывает подозрение, что дорогой муженек пустился во все тяжкие и она из-за него залетела. Но, если на то пошло, порядочные девушки не спят с чужими женихами.

– Что ни о чем не говорит.

– Но тем не менее бывает. И мисс Ле Руке казалась только менее разговорчивой, чем другие.

– Неожиданное Крамер почувствовал к доктору Мэтьюзу нечто вроде симпатии. Угостил его "лаки страйк" и даже дал прикурить. У них и вправду оказалось много общего. У обоих хватало забот с непростыми разновидностями "гомо сапиенс" и обоим приходилось стараться изо всех сил, чтобы сделать верные выводы из противоречивых данных.

– Полагаете, она могла планировать замужество?

– Ну, она не была похожа на синего чулка...

– Да, я знаю, но как с её сердцем? Долго она могла протянуть?

– Это никогда не известно. Все могло произойти когда угодно - потому я и решил, что это случилось, понимаете? Но могла дожить и до седых волос.

– Значит, вы её не предупреждали - я имею ввиду, на случай, если это могло повлиять на её планы замужества?

– Это было ни к чему, она сама все знала.

– Поэтому и вступила в "Погребальную общину Святой Троицы"?

– Полагаю, да.

Первые кусочки мозаики начинали становиться на место.

– Нужно бы найти того парня, её интимного приятеля, - негромко произнес Крамер.

– Есть за что уцепиться?

– Пожалуй, нет. На похоронах не было никого, и никаких цветов.

Доктор Мэтьюз поднялся, натянуто улыбаясь.

– Все это выбило меня из равновесия, лейтенант...

– Не беспокойтесь, доктор - я уверен, что когда все выяснится, никто не станет требовать ваш скальп.

– Я в этом не уверен. Знаете, цвет глаз я записал по памяти, когда узнал, что произошло. Странно, мог бы поклясться...

– Это только формальность. Но могу я взять все бумаги с собой?

– Разумеется. Позвольте, я вас провожу.

Стоя на крыльце, Крамер предупредил доктора Мэть-юза, что утром к нему заедут оформить официальные показания. Пока они там стояли, все машины, стоявшие по другую сторону улицы почти одновременно уехали.

– Каждая вечеринка когда-нибудь да кончается, - заметил Крамер.

– Какая вечеринка?
– ошарашенно спросил доктор Мэтьюз.

Но пора уже было Бобу Перкинсу заняться магнитофонной лентой, так что Крамер просто вышел на улицу и уехал.

* * *

Миссис Перкинс провела Крамера в мастерскую, извинившись за Боба, плескавшегося в ванне. Он всегда купался после работы из-за въедавшейся в кожу типографской краски.

Крамер знал, что миссис Перкинс - жена Боба, но привыкнуть к этому так и не мог. Она обожала мужа, как слабая, но гордая мать обожает дитя, рожденное при таинственных обстоятельствах. К тому же они были очень похожи. Не будь им обоим около тридцати, он легко мог бы представить, как она долгие годы его растила, одевала в чистые матросочки и снабжала свежими носовыми платками.